Левантер начал возбуждаться. Он убеждал себя, что, оставаясь в таком положении, она не сможет его узнать, и чувствовал себя уверенным. Сумерки продолжали сгущаться. В лощине, среди густого кустарника он был в безопасности, как те маленькие ящерицы, которые разбежались у него из-под ног, когда он толкал девчонку сквозь заросли.
Левантер стал думать о ней. Он вспомнил, как она стояла в магазине, как улыбалась, как разговаривала. Как оглядывалась по сторонам, не догадываясь о том, что это для него значит. Он вспомнил, что видел ее однажды на берегу реки: она стояла рядом с высоким красивым мальчиком, чемпионом по плаванию. Всякий раз, когда мальчик наклонял к ней голову, ее лицо светилось таким восхищением и радостью, что Левантер, задыхаясь от переполнявшей его зависти, отводил взгляд. Если она вещь, подумал он, когда-нибудь я завладею ей.
Он подумал о ее теле, как думал о нем все это время; он даже вспомнил, как на ее золотистых волосах играли солнечные лучи. Образы эти были невероятно далекими, хотя девочка лежала сейчас под ним. Он готовился войти в нее с той силой, с которой раскручивается пружина природы.
Теперь Левантер был возбужден. Он нежно целовал ее шею. Слушая ее рыдания, он опустил руку ниже, погладил ее и снял прилипшие к ней мох и листья. Тело девочки немного расслабилось, и, почувствовав это, он гладким движением ввел в нее свой член, помогая себе рукой, пока не вошел туда до конца, глубоко и решительно, прорвавшись через тонкую внутреннюю перегородку, показавшуюся ему не толще листа дерева. Она закричала, а он подумал, что, не сказав ей ни слова, стал ее первым любовником. При этой мысли его движения ускорились. Ее тело было напряжено, она лежала и выла. Левантеру не хотелось торопиться. Он помнил о том, что, пока находится сзади и внутри нее, припечатывая к земле своим телом, она его не увидит, и поэтому он может делать с нею все, что захочет и сколько захочет. Но, как кора, содранная с дерева, его мысль отделилась от тела. Он оцепенел, с трудом сдерживая крик, и его рука, почти помимо его воли, все сильнее тащила ее за волосы. Наконец его тело, словно получив команду «вольно», освободилось от внутреннего напряжения. Он кончил, но телесное удовольствие не удовлетворило его желания. Он вспомнил о времени и посмотрел на часы: прошло всего несколько минут. Девочка стонала под ним. Он почувствовал нежность к ней, поцеловал мягкую кожу в том месте, где шея переходит в затылок, вдохнул запах пушистых волос, попробовал на вкус солоноватый пот, легонько погладил пальцами виски. Он отдыхал.
А потом нахлынула новая волна возбуждения. На этот раз Левантер уже не был так сильно подчинен плоти и мог управлять собой. Казалось, она почувствовала, что насильник не считает свое дело законченным, и принялась умолять, чтобы он отпустил ее. Он сильнее прижал ее к земле, и, когда она стала задыхаться и закашлялась, снова вошел в нее, более мощно, чем первый раз, чувствуя ее сопротивление и упорно его преодолевая. В какой-то момент она напряглась, его член выскользнул наружу, и она начала метаться. Левантер потерял терпение, рассердился и распластал ее. Она издала пронзительный крик и стала изо всех сил вырываться. Тогда, вспомнив еще один урок Оскара, он медленно поднял свои ноги, сначала одну, потом другую, пока обе не оказались на ее плечах. Он придавил ее всей тяжестью своего тела и, прижимая ступнями ее лицо к земле, вошел в нее снова, но не туда, куда в первый раз; ее стоны перешли в пронзительный вопль. В этом вопле было что-то противоестественное, как будто внутри у нее лопнула какая-то пружина. Он подумал, что надо бы выйти, но желание оказалось сильнее, все его тело напряглось, и он со всей мощью вдавился в нее, не в силах остановиться. Левантер почувствовал, как напряглась его спина, как его пальцы непроизвольно царапают ее кожу. Вскоре все было кончено; он был исчерпан.
Девочка стонала, а ее тело лежало под ним, как нелепая марионетка с болтающимися конечностями; теперь ему хотелось только одного: увидеть ее лицо. Тело не могло ответить на мучивший его вопрос, только по ее лицу он мог бы понять, что она почувствовала.
Опустошенными были и его тело, и сознание. Он медленно вытащил из нее свой член, помня о том, что его «свидание вслепую» еще не окончено. Удерживая ее одной рукой, другой он подхватил ее разорванное платье и вытер себе от крови пах, бедра и руки. Потом заткнул ей рот трусами, а платье разорвал на полосы и покрепче связал ей руки и ноги. Чтобы освободиться, ей понадобилось бы время. Не забыл завязать и глаза, чтобы она не увидела его, когда он будет уходить.
Вот теперь Левантер закончил и собирался уйти. Стемнело, он не боялся. Он оделся медленно, словно убеждая себя в том, что опасности нет, а потом вскочил на велосипед и поехал назад в лагерь, готовый в любую секунду свернуть в кусты, если впереди кто-нибудь покажется. Он поставил велосипед на место и быстро вошел в корпус через заднюю дверь. В комнате никого не было. Он шмыгнул в койку и притворился спящим. Рука еще пахла ею. Память лихорадочно прокручивала все, что случилось в лесу; он был поражен тем, что может вспомнить даже мельчайшие детали, хотя и не собирался их запоминать.
Вскоре вернулись другие мальчики. Он открыл глаза и сказал, что голова уже почти прошла. Он принял душ, но и после того, как вытерся, запах ее плоти с его тела не исчез.
Пришел и Оскар. Сначала Левантер хотел рассказать другу о своем «свидании вслепую», но почувствовал, что девочка должна принадлежать только ему и что он не хочет делиться подробностями своей встречи с ней. Поэтому он лишь пожаловался на головную боль и без толку пропавший день.
Среди ночи корпус был поднят по тревоге. Ярко вспыхнул свет, и Левантер, как и все остальные мальчики, увидел, что в помещение вошли два милиционера в сопровождении начальника лагеря и двух воспитателей. Они приказали Оскару собрать вещи и увели его с собой. Свет выключили, но Левантер не мог заснуть.
Еще до подъема весь лагерь знал об аресте Оскара. Так как Левантера знали как ближайшего друга Оскара, его забросали вопросами. Левантер только пожимал плечами и говорил, что не понимает, за что арестовали Оскара.
Сначала утро шло по обычному лагерному распорядку. Но потом всех построили, и начальник, который выглядел невероятно сердитым, обратился к двум тысячам мальчиков с речью. Он объявил суровым голосом, что вчера во второй половине дня было совершено зверское нападение на девочку из соседнего лагеря и что милиция уже арестовала насильника. Им оказался мальчик, признавшийся в совершении подобных преступлений в прошлом: Оскар.
Левантера охватил такой ужас, какого он прежде никогда не испытывал. Он впервые осознал, насколько необратим процесс, в который оказались впутаны девочка и Оскар. Его охватила паника. Он знал только один способ, как с этим покончить.
Начальник закончил свою речь и уже собирался закрывать линейку, когда Левантер вышел из строя:
— Можно?
Он почувствовал, как подгибаются его колени, и собрал все силы, чтобы держаться прямо перед всем лагерем. В прошлом ему уже приходилось однажды выходить перед всеми, но тогда это было для получения похвалы. Теперь же он вышел для того, чтобы сдаться.
Левантера охватило оцепенение — как за секунду до того, как он набросился на девушку. Но он не мог сделать шаг назад и вернуться в строй, как тогда не мог отказаться от насилия. Он ждал.
Начальник тотчас узнал его.
— Это Левантер, наш золотой медалист,— объявил он повеселевшим голосом.— В чем дело, дружок?
В горле у Левантера пересохло. Потом его язык зашевелился, и он заговорил.
— Это я изнасиловал девочку, а не Оскар,— услышал он свой голос.— И сделал это один.
Воцарилось жуткое молчание. Левантер слышал, как полощется на ветру флаг.
Начальник посмотрел на него с недоумением.
— Мы понимаем, что движет тобой, Левантер. Мы знаем, что Оскар был твоим другом,— сказал он решительно.— Но мы знаем и то, что в этом виноват Оскар, он один.
И повернулся, собираясь закрыть линейку.
— Поскольку я делаю это заявление официально,— прервал его Левантер, и его голос на этот раз звучал ясно и четко,— я настаиваю на том, чтобы мое признание было занесено в протокол следствия.
— Оно будет в протоколе, если тебе так хочется,— небрежно сказал начальник.— Зайди через час в мой кабинет.
После линейки мальчики окружили Левантера.
— Ты не мог ее изнасиловать. Ты был болен и проспал всю вторую половину дня. Я тебя видел!— воскликнул один из соседей Левантера по палате.
— Мы все видели тебя в постели,— прибавил другой, и еще двое или трое согласно закивали, подтверждая его слова.
— Наверное, ты просто мечтал о том, чтобы кого-нибудь изнасиловать!— сказал третий, и все засмеялись.
— Помочь теперь Оскару невозможно,— усмехаясь сказал четвертый.
Левантер не знал, что им ответить.
— А что, если вы все ошибаетесь,— выдавил он наконец.— Что если это и в самом деле сделал я?
— Но я прекрасно помню, что ты спал,— выкрикнул еще один мальчишка.
— А я видел, как ты пошел в душ после того, как проснулся! Это было перед ужином!— закричал другой.
В кабинете начальника Левантера представили молодому лейтенанту милиции, который похлопал его по плечу и указал на стул.
— То, что ты пытаешься сделать, Левантер, не имеет смысла,— сказал он.— Сегодня ночью, когда местный милицейский пост поднял нас по тревоге, у нас уже были подозрения. Рано утром, перед лицом очевидного факта, Оскар признался в том, что он действительно изнасиловал уже многих девочек, но по какой-то причине отрицает, что изнасиловал именно эту.
Он помолчал и мрачно взглянул на Левантера:
— Не мог ли он заранее попросить тебя взять на себя вину?
Левантер ничего не ответил. Лейтенант продолжал ровным голосом:
— Более того, мы обнаружили его дневник, в котором он собственноручно описывает десятки изнасилований, совершенных им в прошлом. Все эти преступления зарегистрированы в милиции как нераскрытые. Что еще требуется для того, чтобы уличить его?
Начальник протянул лейтенанту листок бумаги с заявлением Левантера. Лейтенант едва глянул на него и, чтобы показать, что отказывается принять его, положил на стол и легонько пододвинул к Левантеру.
— Возможно, всех прочих девочек изнасиловал Оскар,— сказал Левантер,— но эту изнасиловал я. Я могу опознать ее и указать точное место, где это случилось.
Лейтенант глубокомысленно кивнул:
— Конечно, и опознать, и указать. Оскар вполне мог предупредить тебя заранее. И даже показать место.
— Я могу в мельчайших подробностях показать, как это сделал,— настаивал Левантер.— И точно показать, что я с ней делал…
— Конечно можешь,— прервал его лейтенант.— Но не должен. Видишь ли…— Он сделал паузу.— Нам все уже известно. Несчастную девочку, на которую напали вчера, наверняка изнасиловал тот самый тип, за которым числятся уже десятки изнасилований в городе. Всякий раз он использовал одни и те же приемы: хватал жертву сзади за волосы и насиловал ее самыми извращенными способами.
Лейтенант говорил ровным, спокойным голосом.
Левантер наклонился к своей руке и вдохнул запах девочки, все еще исходивший у него из-под ногтей.
— Но я могу дать вам абсолютно точное описание того, что произошло в лесу!— продолжал настаивать он.— Минута за минутой. Где я ее остановил, как повалил, чего и как касался. Я расскажу вам все, и она подтвердит мой рассказ.
Лейтенант еще раз глубокомысленно посмотрел на него:
— Оставим девочку в покое, Левантер. Она и без того уже настрадалась. Сейчас она в больнице, и поскольку ты — друг человека, который ее изнасиловал, она вряд ли захочет тебя слушать.
Он взглянул на начальника и тихо добавил:
— Говорят, ей понадобится хирургическая операция.
Начальник утвердительно кивнул:
— Я уверен, что Левантер понимает, что его заявление, какими бы благородными мотивами оно ни было продиктовано, является попыткой помешать справедливому возмездию.— И, не позволив Левантеру сказать что-нибудь еще, встал.
Лейтенант и Левантер тоже поднялись. Начальник коснулся руки Левантера и бережно проводил до двери, а на пороге даже обнял.
— Ты хороший человек, Левантер. Комсомол наградил тебя золотой медалью. Но у всякой дружбы есть предел. Я рад, что какое-то время ты не сможешь видеться с Оскаром. За это преступление он получит по меньшей мере три года.
Следующей весной Левантер присутствовал в своей школе на общегородской танцевальной вечеринке. Всякий раз, когда оркестр замолкал, Левантер с приятелями собирались в кружок. Потом к ним присоединилась компания учащихся из другой школы, и завязались знакомства. Когда Левантер повернулся к одной смазливой девчонке и назвал свое имя, высокая блондинка с короткой стрижкой, смотревшая до этого в сторону, обернулась как ужаленная. Левантер посмотрел на нее. На какое-то мгновение ему показалось, что он уже видел ее раньше, но не мог припомнить где именно.
Когда остальные отправились танцевать, блондинка обратилась к нему:
— Значит, вы и есть Георгий Левантер?— спросила она, с любопытством его осматривая.
— Не хочу вас разочаровывать,— пошутил Левантер,— он самый.
Они отошли от танцевальной площадки и направлялись к двери физкультурного зала. Он слышал как стучат по полированному полу ее тонкие каблучки.
— Мне сказали, что вы — приятель одного парня, с которым я когда-то встречалась,— сказала она.
— Парня, с которым вы встречались?
— Парня, с которым я встретилась всего один раз,— уточнила она.
— Кто он такой?
Они вышли из физкультурного зала и медленно побрели по коридору. Там было пусто, только несколько тусклых лампочек освещали его.
— Один мальчик,— сказала она бесстрастно.
— И вы говорите, что он был моим приятелем?
— Я сказала, что вы были его приятелем, а не наоборот.
Левантер смутился.
— А как его звали?
Они дошли до конца коридора и остановились возле большого окна, выходящего на школьный двор. Одинокий фонарь освещал баскетбольную площадку. Баскетбольная корзина раскачивалась под порывами ветра.
— Обещаешь никому не рассказывать то, что я хочу тебе сказать?— спросила она. Она обернулась и облокотилась на подоконник, повернув лицо к Левантеру.
— Обещаю,— сказал Левантер. Он с трудом различал черты ее лица.
— Этого мальчика звали Оскар. Прошлым летом он меня изнасиловал,— бесстрастно выговорила она.
Левантер почувствовал, как кровь приливает к его лицу. Он моментально покрылся потом. Он отступил, не зная, что делать или сказать. Теперь-то он узнал ее, даже без косы. Она стала еще более привлекательной, более женственной. Ему хотелось заглянуть ей в глаза, но они были скрыты в тени.
— В милиции мне сказали, что у Оскара есть друг по фамилии Левантер, и этот Левантер заявил, что это он меня изнасиловал,— сказала она.— Я не могу понять, зачем ты взял на себя его вину.
Он никак на это не отреагировал.
А она продолжала:
— Мальчишки видели тебя днем спящим в палате, и значит, ты знал, что никто тебе не поверит. Тебе было нечего терять.
Левантер ничего не сказал.
— И все же, скажи мне, почему некоторым людям хочется казаться насильниками?— Она снова попыталась заставить его дать ответ.
— Неужели тебе так важно знать, кто именно причинил тебе боль — Оскар или кто-то другой?— спросил он.
Она вздрогнула.
— У меня никогда не было сомнений, что это был Оскар. Ты ведь знаешь, что он и раньше насиловал девочек. Правда, они никогда не видели его лица, но он делал с ними то же самое, что и со мной. Ты был его другом, возможно, он тебе об этом рассказывал.
Левантер уловил в ее голосе гнев.
— Ты и в самом деле хочешь об этом говорить?— спросил он.
— Не об этом, а о нем.
— Хорошо,— сказал Левантер.— Я встретил Оскара случайно по дороге в лагерь. Когда мы подружились, он рассказал мне, что еще до того, как мы встретились, насиловал девочек. Но я никогда не видел, как он это делает, и поэтому не был до конца уверен, что он говорит правду.— Левантер почувствовал тепло, исходящее от ее тела.
— Как ни странно, тебя в лагере я помню, а Оскара нет,— сказала она.
— Ты действительно помнишь, что видела меня?— спросил Левантер, чуть расслабившись.
— Да, два или три раза. Последний раз — возле спортивного магазина, это был мой последний день в лагере, тогда-то все и случилось.— Ее голос стал грустным.— Ты выбирал солнечные очки, почтовые открытки или что-то в этом роде. Я не сводила с тебя глаз: ты казался таким потерянным.
— А я много раз наблюдал за тобой,— сказал Левантер.— Я помню про тебя все. При любой возможности я шел за тобой следом.
— Как жалко, что ты не пошел за мною следом в тот день. Ты мог бы помешать ему…— Она не закончила фразы.
Левантер не чувствовал уже ни малейшего страха и приблизился к ней. Глядя на пустой двор, он произнес:
— Мысленно я называл тебя Безымянкой.
— В этом есть что-то романтическое,— сказала она,— но отныне можешь называть меня настоящим именем.
— Я знаю твое имя,— резко оборвал ее Левантер. Ему не хотелось, чтобы она его произнесла.— Я узнал его, когда впервые увидел тебя в лагере. Но для меня ты навсегда останешься Безымянкой.
Он выпрямился, отступил немного и опустил взгляд на ее ноги.
— Почему ты ни разу со мной не заговорил?— тихо спросила она.— Другие мальчики разговаривали.
Левантер не поднимал глаз.
— Правда,— сказал он,— но я не решался. Я видел тебя с высоким симпатичным парнем, чемпионом по плаванию. Ты смеялась после каждого его слова, а он смотрел на тебя так, будто ты ему принадлежишь. Я ревновал. Я был готов отдать все, чтобы быть рядом, как был он.— Когда он поднял голову, ему показалось, что она улыбается.
— Я помню его,— сказала она.— Забавный мальчик. Но я только несколько раз разговаривала с ним.
— Я смотрел на тебя всякий раз, когда наши два лагеря собирались вместе,— сказал Левантер.— Когда Оскар рассказывал мне о том, как он насилует девочек, я представлял, как сделаю это с тобой. Эта мысль ужасна, но это правда.
Она продолжала молча слушать.
— Знаешь, Безымянка, я был в тебя влюблен. Быть может, влюблен и сейчас.— Он застыл и почувствовал, как бьется жилка на его виске.
Она сделала то, на что он не мог отважиться. Она придвинулась к нему так близко, что их лица соприкоснулись, но Левантеру было неприятно касаться ее руками. Они смотрели в глаза друг другу. Холодок пробежал у него по спине. Она привстала и обхватила его руками за плечи. Он легонько провел рукой по ее спине, скользнул по шелковой блузке, нащупал бюстгальтер, потом — трусики под облегающей юбкой. На какое-то мгновение его рука замерла, потом резко взлетела вверх и нежно коснулась шеи.
Другой рукой он приподнял ее подбородок настолько, чтобы в ее глазах отразился тусклый свет, проникающий снаружи. Он долго всматривался в нее, пытаясь сохранить в памяти лицо, как запечатлел в памяти остальные части ее тела.
Левантер медленно отстранился.
— Ты боишься сделать мне больно?— робко спросила она.— Из-за того, что он сделал со мной?
— Я боюсь потерять тебя, Безымянка. Снова потерять,— сказал Левантер.
— Не бойся,— прошептала она.— Ты не потеряешь меня, если, конечно, сам этого не захочешь.
Он виделся с Безымянкой каждый день, сразу после школы. Он нетерпеливо поджидал ее, опасаясь, что она не придет, а потом видел, как она спрыгивает с трамвая, когда тот притормаживает на углу. Они вместе ходили в публичную библиотеку и, усевшись рядом за большим столом, делали домашние задания. Каждый вечер, когда перед расставанием они стояли на улице возле ее дома, Левантеру становилось страшно оттого, что хотя сейчас она с ним, вполне возможно, что ей не захочется видеть его снова. Вспоминая ночью события дня, она выяснит о нем какую-нибудь потаенную правду.
И вместе с тем он не старался привязать Безымянку к себе, под разными предлогами избегал знакомить ее со своими родителями и откладывал момент встречи с ее семьей. Она сказала, что он — ее первый парень. Он возражал, что встреча с ее родителями может вызвать ненужное беспокойство за судьбу единственного ребенка.
Левантер никогда не целовал ее и избегал любой возможности заняться с ней любовью. Он оставался безупречно робким, опасаясь сделать что-то такое, после чего она его покинет. Наступило лето. В первые же жаркие выходные они вместе отправились на велосипедах за город. Там остановились передохнуть у лесного озера и прилегли на безлюдном, заросшем травой берегу.
— Здесь так спокойно,— сказала она, почувствовав его дыхание.— Так уютно и безопасно. Левантер рассматривал лицо Безымянки. Безупречная гармония его очертаний восхитила его.
Она изучала Левантера, переводя взгляд от его губ к глазам, потом снова к губам. Наконец прильнула к нему.
Перепуганный, он привстал. Она перевернулась и положила голову ему на бедро. Он легонько провел пальцами по ее спине, опустил взгляд и увидел ее шею. Она была белая и хрупкая, чуть покрытая нежным пушком. Он осторожно обхватил руками ее голову, целуя родинку и слизывая крошечные капельки пота. Непроизвольно, как бы в воспоминание о прошлом, его пальцы начали ласкать ее виски.
Безымянка подскочила с такой силой, что отбросила его.
— Что случилось?— спросил Левантер, растерянно поднимаясь на ноги.
Ее лицо, которое только что было таким безмятежным и спокойным, исказилось яростью.
— Это был ты! Теперь мне все ясно. Это был ты!— прокричала она, закрывая лицо руками.
Левантер отвернулся от нее. Он слышал, как она садится на велосипед. Когда он наконец решился обернуться, Безымянка была уже далеко, она изо всех сил нажимала на педали. Ему хотелось представить ее вещью: тогда когда-нибудь он смог бы ею завладеть.
Русской актрисе Левантер больше не звонил. Она оказалась для него неразрешимой проблемой. Левантер давно уже перестал сознавать, что погребенный под его американским опытом русский язык оставался еще достаточно сильным, чтобы извлекать непредвиденные чувства.
Родной язык всплывал в самые неожиданные моменты. Однажды, направляясь на встречу в один нью-йоркский отель, Левантер обогнал какую-то старуху, которая медленно брела по улице. Левантер услышал, как она что-то бормочет себе под нос по-русски. Он обернулся, чтобы получше ее рассмотреть.
Сквозь свои допотопные очки старуха заметила его любопытный взгляд.
— Вы только взгляните на этого идиота!— громко произнесла она.— Уставился на меня так, будто старух никогда не видал!
Левантер вежливо обратился к ней по-русски:
— Прошу простить меня, мадам, я не хотел вас обидеть. Просто я услышал, что вы говорите по-русски. Это ведь Америка — люди вас не понимают.
— Откуда вам это известно? Вы ведь меня поняли!— сердито возразила она и поспешила прочь, бормоча под нос: — Ишь умник нашелся! Видно, поговорить не с кем!
Левантеру предложили прочитать курс по инвестициям, и теперь ему нужно было арендовать себе в Принстоне жилье.
— Мы нашли для вас великолепный дом,— бодро известил его агент по недвижимости.— По соседству с домом дочери Хрущева!
— Дочь Хрущева?— спросил Левантер.— Кто это такая?— Он задумался.— Вероятно, вы имеете в виду дочь Сталина?
— Какая разница: Хрущева или Сталина?— пожал плечами агент.
Левантера поразила эта необычайная причуда судьбы. Он знал, что Светлана Аллилуева приехала в Америку и живет в Принстоне, но и представить себе не мог, что будет жить рядом с ней. В конце концов он согласился снять комнату в этом доме.
Даже через несколько недель после того, как американские друзья пригласили Левантера встретиться со Светланой Аллилуевой, он никак не мог привыкнуть к мысли, что она — дочь Сталина. Он исподтишка наблюдал за ней, повторяя про себя: эта женщина — дочь Сталина. Уже сама мысль о том, что она — дочь Сталина, парализовала его. Понимая, что поступает безрассудно, он никак не мог заговорить с ней по-русски.
С самого начала Левантер обращался к ней по-английски, извиняясь при этом, что не знает языка ее предков. В течение следующих месяцев они встречались несколько раз. Темы бесед были разными: от обсуждения событий недавней европейской истории и роли Советского Союза в формировании современного мира до письма одного из многочисленных читателей ее книг. Но они никогда не говорили ни слова по-русски. Одного ее имени, даже произнесенного по телефону, было достаточно, чтобы в памяти всплыли картины его московского прошлого — она была для него непосредственным звеном, связующим с той ужасающей силой, которой обладал Иосиф Сталин. Левантеру приходилось снова и снова убеждать себя в том, что он вовсе не московский студент, а преподаватель Принстонского университета, и разговаривает с одной из своих соседок, которая по чистой случайности оказалась дочерью Сталина.
Позже в Париже Левантер рассказал Ромаркину о своем знакомстве со Светланой Аллилуевой, и его друг был ошеломлен.
— Ты можешь себе представить?— закричал он.— Ты можешь себе представить, что было бы, если бы ты встретился с ней в Москве, когда ее отец был жив? Вообрази, что в конце сороковых ты участвуешь в одном из университетских мероприятий, замечаешь невзрачную женщину и спрашиваешь: «Кто эта женщина?», а тебе отвечают: «Это Светлана, дочь Иосифа Сталина!» Ты можешь себе представить, как бы тебя это шокировало?
Левантер показал ему несколько фотографий Светланы Аллилуевой. Почтительно приняв снимки, словно это были хрупкие и невосстановимые фамильные ценности, Ромаркин тщательно разложил их на столике и принялся внимательно рассматривать.
— Этого не может быть,— прошептал он.— Дочь Сталина — американка.— Он покачал головой.— Мы с тобой четверть века прожили под Сталиным, а потом, проехав полмира, ты встречаешь его дочь, и она оказывается твоей соседкой! Начинаю думать, что на свете нет ничего невозможного.
Левантеру не удавалось забыть ни родной язык, ни культурное наследие — об этом ему часто напоминали.
Один из европейских преподавателей, который эмигрировал совсем недавно и еще плохо знал английский, пригласил его как-то к себе на ужин. Придя к нему, Левантер застал профессора на кухне. В воздухе висел жгучий аромат пряностей, трав и свежеприготовленного мяса. Вдохновленный разнообразием американских пищевых продуктов, профессор колдовал в окружении свежих овощей и всевозможных баночек и бутылочек. Он сообщил Левантеру, что занимается приготовлением особого говяжьего гуляша по-карпатски.
Когда они начали болтать по-русски, Левантер заметил несколько пустых консервных банок с изображениями собачьей головы на этикетках. Он подошел к столу, чтобы рассмотреть их поближе. Ему показалось, что банки с надписью «пища для собак» были только что открыты.
— А где собака?— спросил Левантер.
— Какая еще собака?— удивился профессор, помешивая гуляш и вдыхая его аромат.
— У вас дома нет собаки?
— Боже упаси!— воскликнул профессор.— Животные причиняют так много хлопот. Почему вам такое пришло в голову?
— Американцы любят собак. Я решил, что и вы завели себе собаку.
— Я никогда не стану в такой степени американцем.
Левантер бесстрастно осмотрел кухню.
— А какое мясо вы используете для столь сочного гуляша?— осторожно поинтересовался он.
Хозяин широко улыбнулся.
— Говядину, мой друг, но только консервированную говядину,— ответил он, кивнув в сторону пустых банок.
— Консервированную говядину? Великолепно! Но почему консервированную?— спросил Левантер.
— Лучше качество. Более вкусная и нежная.
— А почему именно этот сорт?— спросил Левантер, указывая на пустые банки.
— Когда в супермаркете я увидел картинку улыбающегося пса, почти как на моей родине, я понял, что это самая лучшая американская консервированная говядина!— Профессор подтолкнул его локтем.— Неужели вы забыли про говядину под названием «Улыбающийся пес»? Вы слишком давно покинули родину.
Когда они сели за стол, профессор вдыхал запах гуляша, и на его лице было выражение блаженства. Пока они ели, он восхвалял высокое качество и нежность американского мяса, заверяя Левантера, что оно даже лучше «Улыбающегося пса», о котором он вспоминал с такой любовью. Левантер сказал, что не голоден, и ограничился крохотной порцией.
