Чтобы заключить сложную сделку, в которой участвовали компании, расположенные на обоих побережьях Америки, Левантер снял дом в районе Беверли-Хиллз, неподалеку от Сьело-Драйв, и курсировал между этим домом и своей квартирой в Нью-Йорке.
Ему не хотелось включаться в шумную жизнь Лос-Анджелеса, и он ограничивался только случайными встречами. Однажды в университетском книжном магазине Левантер обратил внимание на одну молодую женщину. Она проходила мимо полок с книгами в мягкой обложке, иногда останавливалась, чтобы прочесть название на корешке. Следуя за ней, Левантер подумал, что в ее манере есть что-то неуловимо девичье, хотя выглядела она вполне взрослой и могла оказаться, например, студенткой университета. Молодая женщина остановилась, чтобы взять книгу с полки. Он хотел уже пройти мимо, как вдруг она обернулась и посмотрела ему в глаза.
— Вы меня преследуете?— спросила она.
Вопрос застал Левантера врасплох.
— Да,— сказал он не очень уверенно.— Я наблюдал за вами.
Она не отводила взгляда.
— С какой целью?— спросила она.
— Вы мне понравились, но я не могу понять почему. Я очень жалею о том, что вы не продаетесь, как книги. Хочу выяснить источник своего желания.
Она смотрела на него испытующе:
— Ну и что, выяснили?
— Пока нет. Для этого необходимо время,— ответил Левантер.
Она положила книгу на место и взглянула на стоящие на стойке у кассы часы.
— У вас есть еще три минуты,— сказала она с улыбкой,— после чего я ухожу.
— Можно мне пойти с вами?— спросил Левантер.
Она обернулась к нему.
— Нет, сегодня я занята.— Молодая женщина продолжала на него смотреть.— Но когда-нибудь, когда я буду свободна, я вам, возможно, позвоню.
— Но я могу улететь в Нью-Йорк.
— Я тоже могу там оказаться,— сказала она.
Левантер написал свое имя и номера телефонов на обеих сторонах бумажки.
— На каждом телефоне есть автоответчик,— сказал он.
— Я не оставляю посланий,— сказала она, кладя бумажку в сумочку.
— Как вас зовут?— спросил Левантер.
— Серена.
— Серена… А фамилия?
— Серена! Вам что, встречалось так много Серен?
Дважды раздался автомобильный гудок. Она вышла из магазина и направилась к «седану», за рулем которого сидел шофер. Левантер обратил внимание, сколь грациозно проскользнула она на заднее сиденье. Она не оглянулась, машина тронулась и свернула на бульвар Сансет.
Несколько дней спустя, когда Левантер был в Нью-Йорке и уже почти не сомневался, что никогда больше не услышит ее голос, она позвонила.
— Ну и как, выяснили?— спросила она.
Левантер не понял.
— Что выяснил?
— Источник своего желания?
— Выяснил,— сказал Левантер.— Это вы.
— Как вы это поняли?
— Вы напоминаете мне девочку, к которой я приставал в летнем лагере.
— Так, значит, ваш источник — вовсе не я, а она.
— Нет вы,— сказал Левантер.— Когда мы можем увидеться?
На другом конце провода не раздавалось ни звука, и он испугался, что она повесила трубку. Наконец она сказала:
— Назовите свой адрес.
Серена звонила раз в неделю и только тогда, когда готова была встретиться с ним. Это могло произойти, например, в тот момент, когда Левантер собирался с друзьями в театр и они должны были вот-вот за ним заехать, но для нее он был доступен в любое время. Когда она вызывала его, он звонил своим друзьям и сообщал, что появилась срочная работа и вечером он не сможет составить им компанию. Друзья огорчались: они уже пригласили в расчете на него кого-то из женщин. Левантер извинялся: я — инвестор, шутил он, желающий стать хозяином своей судьбы, но неспособный стать даже хозяином своего собственного досуга.
Когда жужжал зуммер домовой связи и привратник сообщал, что к нему поднимается молодая дама, сердце Левантера начинало с силой колотиться в груди. Но к тому моменту, когда Серена входила в квартиру, ему обычно удавалось вполне успокоиться.
В ней было что-то внушающее доверие. Она всегда тщательно одевалась, но не любила косметики; она выглядела как отправившаяся на свидание в город студентка из приличной семьи. Когда Серена подходила, чтобы обнять его, она всегда казалась Левантеру свежей, неиспорченной. Всякий раз, словно любопытный ребенок, она переворачивала деловые бумаги на его письменном столе, просматривала стопку книг на прикроватной тумбочке, включала и выключала магнитофон, разглядывала висевшие на стене фотографии, изображавшие Левантера на лыжах. Она шла в ванную — Левантер за ней по пятам — и включала воду, потом изучала себя в зеркале и проверяла его аптечку, трогала пузырьки, читала названия лекарств и имена врачей, которые их прописали.
Забравшись в ванну, она просила Левантера включить массирующий душ, который помещала между ног. Левантер оставался в ванной и смотрел на нее, потом она вставала и протягивала ему баночку с кристаллами для мытья. Он высыпал их себе в ладони и начинал медленно скользить по ее животу, грудям, соскам до тех пор, пока кристаллы не превращались в пену. Чтобы не упасть, она держалась за перекладину для банной занавески и стояла лицом к нему, с приоткрытым ртом и закрытыми глазами. Ее тело напрягалось, ноги раздвигались. Левантер продолжал поглаживать ее, сначала нежно, потом все сильнее и грубее; ее кожа покрывалась пеной, скрывающей и ее плоть, и его пальцы. Казалось, что сейчас ее тело, возбужденное его прикосновениями, повисает на перекладине. Левантер натирал ее все сильнее, его пальцы играли, кружили, бродили по ней до тех пор, пока пена не иссякала. Потом помогал вылезти из ванны и вытирал пушистым полотенцем до тех пор, пока она не обсыхала и не остывала.
Приняв ванну, она плотно заворачивалась в халат и усаживалась в кресло-качалку. Теперь Левантер должен был, как она говорила, «настроить ее». Она утверждала, что любит возбуждаться, слушая мужской голос, и знала, что ее возбуждение возбудит и его. Она просила его рассказывать ей о себе, требовала историй, развеивающих ее скуку.
Иногда, пересказывая какое-нибудь происшествие, которое случилось несколько лет назад, Левантер говорил, что оно произошло во время такого-то всем известного события, и тогда Серена демонстрировала свое полное невежество, напоминая ему одновременно, что в те времена она была еще слишком молода, чтобы это помнить. Покачиваясь в кресле и глядя на него так, что он чувствовал себя виновным за свои уже немолодые годы, она говорила ему, что в то время была совсем еще маленькой девочкой.
Серена никогда не рассказывала ему о себе. Ни одного, даже случайного, упоминания о семье, школе, друзьях. Левантер порылся в ее вещах и обнаружил, что она носит с собой много наличных денег, но при этом у нее не оказалось ни водительских прав, ни какого-нибудь другого удостоверения личности. Она отказывалась отвечать на вопросы о своей жизни, не касающейся его, полагая, что к их встречам они не имеют никакого отношения. Какое-то время Левантер считал, что, подобно Джибби, Серена происходит из богатой и знатной семьи и не хочет, чтобы ее происхождение как-то влияло на ее отношения с ним. Позже ему пришло в голову, что она — содержанка какого-нибудь богатого старика с законной супругой и положением в обществе.
Не открывая Левантеру ничего из своей частной жизни, сама Серена всегда хотела знать о нем все — о его приятелях, деловых знакомствах, интересах. Вскоре Левантер стал брать ее с собой на коктейли и званые ужины, и все его друзья были очарованы ею.
Как-то после званого вечера, на котором присутствовало немало известных политических деятелей и прочих знаменитостей. Серена спросила, почему Левантер, имея такие богатые возможности для общения, интересуется именно ею.
— Перед друзьями, знакомыми со мной много лет,— ответил он,— я стараюсь быть таким, каким они хотят меня видеть. И только с незнакомыми людьми — такими, как ты,— я остаюсь таким, каков есть на самом деле.
Серена была отличной слушательницей, и как-то, когда она сидела и зачарованно слушала его, Левантер вспоминал одну игру, в которой участвовал в студенческие времена в Москве.
Однажды осенью Левантер и еще несколько студентов были направлены в подмосковный колхоз читать лекции. Они ездили в колхоз и обратно на пригородном поезде, где их попутчиками были обычно колхозники, направляющиеся на ближайший рынок и неизменно прислушивающиеся к беседам молодых людей. И вот какой-нибудь хороший рассказчик из студентов начинал длинную историю; к тому моменту, когда поезд подъезжал к рынку, драма накалялась, рассказчик нанизывал один на другой комические и трагические эпизоды, сцены измены и страсти, счастливые воссоединения семьи и неизлечимые болезни. Колхозники слушали, раскрыв рот, они проглатывали каждое слово, смеялись, плакали и содрогались от ужаса. Поезд останавливался у рынка, но все были настолько поглощены рассказом, так боялись пропустить хоть одно слово, что не двигались с места. Но как только поезд отходил от платформы и набирал скорость, история вдруг резко обрывалась. И только тогда до колхозников доходило, что они пропустили свою остановку. Впрочем, это ничуть их не огорчало, и они не забывали поблагодарить студента за услышанную историю. «Рынок никуда не убежит,— говорили они,— зато благодаря вам мы побывали в тех местах, где нам бывать не суждено». Ежедневно, завлекая новую группу колхозников, свою историю рассказывал новый студент, и ежедневно колхозники пропускали свою остановку. В конце недели победителем объявлялся тот студент, рассказ которого привлек наибольшее число колхозников.
В любви Серена презирала предсказуемость. Ее огорчали те случаи, когда она слишком быстро доводила Левантера до оргазма. Оргазм был для нее неудачей, смертью желания, а желание было для ее сознания тем же, чем прикосновение для тела: ей хотелось одного — чтобы страсть не угасала, чтобы она струилась неиссякаемым потоком.
Когда ее тело извивалось под его языком, Левантеру часто казалось, что Серена настолько поглощена своими ощущениями, что даже не заметит, если он ее укусит.
Для Серены было важно, чтобы подобно тому, как страсть проявляется в жестах, желание выражалось в словах. Она то и дело спрашивала о том, что он чувствует, как откликается. Когда он касался ее нежной плоти ртом, ей хотелось знать, ощущает ли он, что его язык лепит ее тело. Поддерживая его в постоянном возбуждении, она спрашивала, думает ли он о ней, доставляющей ему наслаждение, или о себе, или о самом наслаждении. Всякий раз, когда они были вместе, она требовала от него, чтобы он сказал, что именно заставляет его так сильно ее желать.
Левантер не мог связать свою потребность в Серене с какой-то конкретной склонностью, с каким-то конкретным желанием. Когда ее не было рядом, он становился объективным свидетелем своей потребности, смотрел на нее со стороны, словно в ней нуждался не он, а кто-то другой. Но когда Серена была с ним, Левантер целиком отдавался ей, как преступник, который не может расстаться со своим соучастником.
Он спрашивал себя, что же на самом деле ему нужно: ее тело или только ее восприятие его самого, ее умение дать ему ту сексуальную реальность, которой недоставало прежде. Он вспомнил одну девушку, которую встретил когда-то в Швейцарии. Как и теперь с Сереной, он не мог понять тогда природу своего желания.
Это было в Вальпине. Он вошел в аптеку; медсестра толкала к выходу большую коляску. Левантер увидел под одеялом только лицо и удивился, потому что это было лицо молодой женщины лет двадцати с небольшим. Он подумал, что эта коляска нечто вроде инвалидного кресла и попытался представить, как в ней умещается ее тело. Проступающее под одеялом тело было размером не больше тела ребенка. Женщина, словно поняв его любопытство, улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ, пораженный красотой ее лица. Медсестра кашлянула, чтобы привлечь его внимание, и, бросив на него укоризненный взгляд, вытолкнула коляску на улицу.
Наблюдавший за этой сценой хозяин аптеки сказал Левантеру, что в коляске была взрослая женщина. Ей двадцать шесть лет, она дочь известных, процветающих родителей, иностранцев. Еще ребенком она приобрела какое-то заболевание костей, отчего ее рост прекратился. Врачи не рассчитывали, что она вообще будет жить, но родители окружили ее максимальной заботой, и она выжила. Голова у нее нормального размера, а тело недоразвитое; ног вообще нет.
Ее кормят и ухаживают за ней, как за ребенком. Несмотря на свое жуткое физическое увечье, сказал аптекарь, эта девушка очень умна и живет богатой духовной жизнью. Она окончила школу, говорит на четырех языках и в скором времени должна получить диплом с отличием в одном из лучших художественных колледжей Европы.
Левантер спросил, можно ли с ней познакомиться. «Как инвестор,— объяснил он,— я интересуюсь теми реальными трудностями, которые жизнь готовит для каждого из нас». Аптекарь согласился представить его и уже на следующий день позвонил и пригласил на вечер, который устраивал сын его приятеля, учившийся в колледже вместе с этой молодой женщиной. Она тоже была приглашена.
Вечер был многолюдным; она прибыла примерно через час после начала. Завернутую в небольшое одеяло, ее без особого труда внес на руках какой-то молодой человек и уложил на диван между двух подушек. Поскольку большинство присутствующих хорошо ее знали, особого ажиотажа ее появление не вызвало. К ней подошли поздороваться несколько студентов, двое или трое сели рядом на диван, прочие отошли. Левантер медленно направился к ней. Вскоре человек, пригласивший его на вечер, представил их друг другу. Девушка улыбнулась и ровным, мягким голосом сказала, что узнала его: она видела его в аптеке.
Левантер был потрясен тяжестью ее увечья. Короткие, скрюченные руки и негнущиеся, почти неподвижные пальцы торчали из ее крошечного тельца как лапки лягушонка. Тельце под одеялом казалось не больше той головы, которую оно поддерживало.
— Насколько я понял, вы студентка,— сказал Левантер.— Что вы изучаете?
— Историю искусств,— ответила она.
— Какой-то конкретный период?
— Конкретная тема,— сказала она.— Роль человеческой головы в христианском искусстве.— Она задумчиво улыбнулась.— Как видите, у меня к этой теме свой интерес.
— Извините, что я так глазел на вас вчера,— сказал Левантер.
Она рассмеялась.
— Нечего извиняться, я люблю, когда меня замечают. Несколько лет у меня ушло на то, чтобы убедить няню в том, что недобрые люди — это как раз те, кто не хочет на меня смотреть. Но она до сих пор сердится, когда на меня смотрят.— Она помолчала, потом опять рассмеялась: — Если бы она видела, как на меня пялятся, когда я езжу автостопом!
Левантер решил, что неправильно ее понял.
— Когда вы что делаете?— спросил он.
— Езжу автостопом,— сказала она.— Каждое лето кто-нибудь из друзей относит меня на шоссе и ловит для меня машину. Конечно, у меня есть с собой деньги и документы. В конце концов обязательно появляется кто-нибудь — мужчина или женщина, какая-нибудь парочка или даже семья,— кто не видит ничего плохого в том, чтобы меня подобрать. А дальше я еду уже сама — меня передают из рук в руки, из машины в машину, и так я путешествую по всей Европе.
— И не боитесь?— спросил Левантер.
— Чего мне бояться?
— Чужих людей. Ведь кто-нибудь может вас обидеть.
Она посмотрела на него удивленно.
— Обидеть меня? Большинство из тех, кого я встречаю, стараются меня защитить. Они даже не хотят, чтобы я от них уходила, боятся, что те, кому они меня передадут, не будут заботиться обо мне так, как они.
У нее был слабый голосок, и Левантер придвинулся, чтобы лучше ее слышать. Судьба, изуродовавшая ее тело, пощадила совершенство лица: его черты были исключительно выразительны и отражали характер и интенсивность ее чувств и мыслей.
— Когда я только начала ездить автостопом,— сказала она,— родители боялись, что меня похитят и потребуют выкупа. Но этого ни разу не случилось. Уверена, что даже профессиональные похитители не в силах заставить себя похитить всего лишь одну голову. Ведь когда они требуют выкуп, они обычно угрожают прислать в посылке голову, если их требования не будут удовлетворены!
И она снова рассмеялась.
Подошел тот молодой человек, что принес ее. Она представила его как своего парня. Молодой человек понес ее в буфет.
Левантер попытался представить себя ее любовником. Он тщательно проанализировал свое чувство и не нашел в нем ничего отвратительного. Более всего восхищало его в этой девушке то, что она сумела заполнить свое увечье полнотой жизни. Она была женщиной, и ее видение себя в мире было видением женщины. Ее внутренний мир был для него таким же таинственным и волнующим, как внутренний мир любой женщины, которую он когда-либо желал. Он хотел стать предметом ее эмоций и чувств, он хотел проникнуть в ее мир и понять ее понимание мира.
Тем же вечером, чуть позже, Левантер попросил ее о свидании. Она вежливо ответила, что эмоционально слишком привязана к своему другу, чтобы встречаться с кем-то еще.
Нью-йоркская квартира Левантера находилась в центре Манхэттена на одном из верхних этажей, и с ее балкона открывался вид на деловые кварталы. Иногда они с Сереной ради развлечения направляли вниз, на авеню, струю мощного шланга, которым Левантер поливал цветы, стараясь попасть в двуколки, доставляющие туристов из больших отелей к Центральному парку. Достижением считалось попасть в пассажиров, не задев ни лошадь, ни кучера; намокшие пассажиры вопили, а кучер, не понимая, в чем дело, останавливал экипаж; к тому моменту, когда он трогался с места, пассажиры получали еще одну порцию воды, так и не уяснив, откуда она льется.
Как-то летней ночью одна голливудская студия устроила многочисленный прием по случаю нью-йоркской премьеры очередного фильма. Прием проходил в новом мраморном вестибюле станции метро, расположенной под перекрестком. На тротуаре собралась огромная толпа зрителей, фотожурналистов и телевизионщиков. Вход в метро находился прямо под балконом Левантера, поэтому они с Сереной, держа наготове шланг, могли наблюдать все действие как живьем, так и в прямой телетрансляции на всю страну. Телевизор по этому случаю они перенесли на балкон.
Первым из длинного черного лимузина вышел актер, прославившийся в роли мачо. Он помахал толпе, которая взревела ему в ответ. Как раз в тот момент, когда его ослепили прожектора, Левантер и Серена включили шланг. Через мгновение они увидели по телевизору, как поток воды обрушился на грубоватое лицо актера и сбил накладку из искусственных волос. Грим потек по его лицу, на которое были направлены камеры крупного плана. Прикрывая голову руками, мачо нырнул в метро.
Затем из сверкающего автомобиля выпорхнула и тут же обнялась перед камерами знаменитая в Голливуде «сладкая парочка». Они уже собирались поцеловаться на радость миллионам поклонников, когда первая порция воды окатила их совершенные профили. Промокшие насквозь, они немедленно юркнули в метро.
Левантеру и Серене удалось совершить несколько удачных поливок, прежде чем полицейские, операторы, пресса и вся смеющаяся толпа догадались в поисках источника потока взглянуть наконец вверх, но увидели в темноте только бесконечный ряд уходящих ввысь однообразных окон и балконов.
Однажды, облив несколько двуколок, Левантер и Серена обратили внимание на то, что привратник из дома напротив показывает на лужу воды посреди улицы. Что-то говоря собравшимся прохожим, он тыкал пальцем куда-то в небо. Левантер и Серена спустились и подошли, притворившись, что только что заметили лужу.
— Но дождя ведь не было,— сказал Левантер привратнику.— Откуда взялась эта лужа?
Привратник взглянул на него и Серену.
— Вижу, что вы не местные,— ответил он с глубокомысленной ухмылкой.
— Да, не местные,— сказала Серена.
Привратник обвел рукой окружающие их многоэтажные жилые дома, гостиницы и деловые небоскребы.
— Видите ли, тут особенное место,— сказал он с серьезным видом.— Все эти высокие здания производят сильный магнетизм. Через каждые несколько дней благодаря этому магнетизму прямо вот здесь, над этим местом, возникает небольшое облачко.— Он указал на лужу.— Облачко небольшое, но дождя в нем на такую лужу хватает. Бывает, что и проезжающие мимо экипажи забрызгает!
Гордый своим объяснением, привратник смотрел на слушателей в ожидании слов одобрения.
Левантер и Серена глубокомысленно закивали.
— В разные дни облачко смещается на пару футов то влево, то вправо,— продолжал привратник.— Непостижимы тайны природы!— сделал он резюме.
К этому времени вокруг него собралась целая толпа слушателей, жаждущих выслушать его теорию.
