Проехав довольно далеко вдоль берега по шоссе, мы остановились, вышли из машины, купили шесть банок холодного пива (поэт, широкая душа, заплатил за все), после чего отыскали на пляже местечко поукромнее и стали пить пиво, развалясь на песке. В такую жару сколько пива ни пей, захмелеть не удается, хоть тресни. Пляж оказался не очень гавайский. Повсюду зеленели какие то низкие пышные деревца, а линия берега петляла и извивалась, местами переходя в невысокие скалы. Но, по крайней мере, не похоже на рекламную окрытку – и слава богу. Неподалеку стояли сразу несколько миниатюрных грузовичков, – семьи местных жителей вывезли детей искупаться. В открытом море десяток ветеранов местного сёрфинга состязались с волной. Череповидное облако дрейфовало там же, где раньше, и стаи чаек плясали в небе вокруг него, как хлопья пены в стиральной машине. Мы пили пиво, лениво разглядывая этот пейзаж, и время от времени болтали о том о сем. Дик Норт поведал мне, как безгранично он уважает Амэ. “Вот кто настоящий художник!” – сказал он убежденно. Говоря об Амэ, он то и дело срывался с японского на английский. На японском выразить свои чувства как следует не удавалось.
– После встречи с ней мое отношение к стихам полностью изменилось. Ее фото, как бы сказать... просто раздевает поэзию догола. То, для чего в стихах мы так долго подбираем слова, прядем из них какую то запутанную пряжу, в ее работах проступает в одно мгновенье! Моментальный embodiment. Воплощение... Она извлекает это играючи – из воздуха, из солнечного света, из каких то трещин во времени – и выражает самые сокровенные чувства и природу человека... Вы понимаете, о чем я?
– В общем, да, – сказал я.
– Смотрю на ее работы – иногда аж страшно становится. Будто вся моя жизнь под угрозой. Настолько это распирает меня... Вы знаете такое слово – dissilient ?
– Не знаю, – сказал я.
– Как бы это сказать по японски... Ну, когда что нибудь – раз! – и лопается изнутри... Вот такое чувство. Будто весь мир взрывается неожиданно. Время, солнечный свет – все у нее вдруг становится dissilient. В одно мгновение. Ее руку сам Бог направляет. Это совсем не так, как у меня или у вас... Извините меня, конечно. О вас я пока ничего не знаю...
Я покачал головой.
– Все в порядке... Я хорошо понимаю, о чем вы.
– Гениальность – страшно редкая вещь. Настоящую гениальность где попало не встретишь. Когда шанс пересечься с нею в жизни, просто видеть ее перед собой, сам плывет в руки – нужно ценить это как подарок Судьбы. Хотя, конечно... – Он умолк на несколько секунд, потом отвел в сторону единственную ладонь – так, словно хотел пошире развести руками. – В каком то смысле, это очень болезненное испытание. Будто колют в меня иглой, куда то в самое эго...
Слушая его вполуха, я разглядывал горизонт и облако над горизонтом. Перед нами шумело море, волны с силой бились о волнорез. Я погружал пальцы в горячий песок, набирал его в ладонь и выпускал тонкой струйкой. Раз за разом, опять и опять. Сёрферы в море дожидались очередной волны, вскакивали на нее, долетали до волнореза – и отгребали обратно в море.
– Но все же какая то сила – гораздо сильнее, чем мое эго! – тянет меня к ее гениальности... К тому же, я просто люблю ее, – тихо добавил он. И прищелкнул пальцами. – Вот и засасывает, как в воронку какую то! У меня ведь, представьте, и жена есть. Японка. И дети. Жену я тоже люблю. То есть, действительно люблю. Даже сейчас... Но когда с Амэ встретился, затянуло – просто некуда деться. Как в огромный водоворот. Как ни дергайся, как ни сопротивляйся – бесполезно. Но я сразу все понял. Такое лишь однажды случается. Эта встреча – одна на всю жизнь. Уж такие вещи, поверьте, я чувствую хорошо. И я задумался. Свяжу свою жизнь с таким человеком – возможно, потом пожалею. А не свяжу – всё мое существование утратит смысл... Вам никогда похожие мысли в голову не приходили?
– Нет, – сказал я.
– Вот ведь странная штука! – продолжал Дик Норт. – Я столько пережил, чтобы построить тихую, стабильную жизнь. И построил, и держал эту жизнь в руках. Все у меня было – жена, дети, свой домик. Работа – пусть не очень прибыльная, но достойная. Стихи писал. Переводил. И думал: вот, добился от жизни чего хотел... Я потерял на войне руку. И все равно продолжал считать, что в жизни больше плюсов, чем минусов. Только чтобы собрать все эти плюсы воедино, потребовалось очень много времени. И очень много усилий – чтобы просто взять себя в руки. Взять своими руками от жизни всё. И я взял таки, сколько смог. Вот только... – Он вдруг поднял единственную ладонь и махнул ею куда то в сторону горизонта. – Вот только потерять всё это можно в считанные секунды. Раз! – и руки пусты. И больше некуда возвращаться. Ни в Японии, ни в Америке у меня теперь дома нет. Слишком долго без своей страны – и слишком далеко от нее...
Мне захотелось как то утешить его, но ни одного подходящего слова в голове не всплывало. Я просто зачерпывал ладонью песок – и высыпал его тонкой струйкой. Дик Норт поднялся, отошел на несколько метров в укромные кустики, помочился там и неторопливо вернулся назад.
– Разоткровенничался я с вами! – сказал он, смеясь. – А впрочем – давно уже хотелось кому нибудь рассказать... Ну, и что же вы об этом думаете?
Что бы я ни думал, говорить о том смысла не было. Мы оба – взрослые люди, обоим за тридцать. С кем постель делить – каждый решает для себя сам. И будь там хоть воронки, хоть водовороты, хоть ураганы со смерчами – ты сам это выбрал, и живи теперь с этим как получается... Мне он нравился, этот Дик Норт. Столько в жизни преодолел со своей единственной рукой. Стоило уважать его хотя бы за это. Вот только что мне ему ответить?
– Ну, во первых, я – не человек искусства... – сказал я. – И интимные отношения, вдохновленные искусством, понимаю плохо. Слишком уж это... за пределами моего воображения.
Он слегка погрустнел и посмотрел на море. Похоже, собирался что то сказать, но передумал.
Я закрыл глаза. Сперва мне показалось, что я закрыл глаза совсем ненадолго – но неожиданно провалился в глубокий сон. Видимо, из за пива. Когда я открыл глаза, по лицу плясала тень от ветки. От жары слегка кружилась голова. Часы показывали полтретьего. Я помотал головой и поднялся. Дик Норт играл на волнорезе с приблудившейся невесть откуда собакой. Только бы он на меня не обиделся, подумал я. Надо же – говорил говорил с человеком и заснул посреди разговора! Уж ему то эта беседа поважнее, чем мне...
Но что же, черт побери, тут можно было ответить?
Я еще немного покопался ладонью в песке, наблюдая, как он играет с собакой. Поэт хватал собаку за голову и прижимал к себе, точно собираясь задушить, а животное радостно вырывалось. Волны, яростно грохоча, разбивались о волнорез и с силой откатывались обратно в море. Мелкие брызги белели на солнце, слепя глаза. Какой то я, наверное, толстокожий, подумал я вдруг… Хотя и нельзя сказать, что не понимаю его чувств. Просто – однорукие или двурукие, поэты или не поэты, все мы живем в этом жестоком и страшном мире. И каждый сражается со своей кучей невзгод и напастей. Мы оба – взрослые люди. Каждый со своим багажом худо бедно дотянул до этого дня. Но вываливать на собеседника свои болячки при первой же встрече – совсем не дело. Вопрос элементарной воспитанности... Толстокожий? Я покачал головой. Хотя тут, конечно, качай не качай – не решишь ни черта.
* * *
Мы вернулись на “лансере” обратно. Дик Норт позвонил в дверь, и Юки отворила нам с таким видом, будто факт нашего возвращения ей совершенно безынтересен. Амэ сидела по турецки на диване с сигаретой в губах и, уставившись взглядом в пространство, предавалась какой то дзэн медитации. Дик Норт подошел к ней и снова поцеловал в щеку.
– Поговорили? – спросил он.
– М м м, – не вынимая изо рта сигареты, промычала она. Ответ был скорее утвердительный.
– А мы валялись на пляже, созерцали край света и принимали солнечную ванну! – бодро отрапортовал Дик Норт.
– Мы уже скоро поедем, – сказала Юки абсолютно бесцветным голосом.
Я думал то же самое. Очень уж хотелось поскорее вернуться отсюда в шумный, реальный, туристический Гонолулу.
Амэ поднялась с дивана.
– Приезжайте еще. Я хотела бы с вами видеться, – сказала она. Затем подошла к дочери и легонько погладила ее по щеке.
Я поблагодарил Дик Норта за пиво и все остальное.
– Не за что, – ответил он, широко улыбаясь.
Когда я подсаживал Юки в кабину “лансера”, Амэ тронула меня за локоть.
– Можно вас на пару слов?
Мы прошли с нею рука об руку вперед, к небольшому саду. В центре садика был установлен простенький турник. Опершись на него, она сунула в рот очередную сигарету и, всем своим видом демонстрируя, как ей это трудно, чиркнула спичкой о коробок и прикурила.
– Вы – хороший человек. Я это вижу, – сказала она. – И потому хочу вас кое о чем попросить. Привозите сюда Юки почаще. Я ее люблю. И хочу, чтобы мы встречались. Понимаете? Встречались и разговаривали. И подружились в итоге. Я думаю, из нас получились бы хорошие друзья. Помимо всех этих отношений – дочка, мать... Поэтому, пока она здесь, я хочу общаться с ней как можно больше.
Высказав все это, Амэ умолкла и посмотрела на меня долго и пристально.
Я совершенно не представлял, что на это сказать. Но совсем ничего не ответить было нельзя.
– То есть, это – проблема между вами и Юки, – уточнил я.
– Безусловно, – кивнула она.
– Вот поэтому как только она скажет, что хочет вас видеть – я сразу же ее привезу, – сказал я. – Или если вы как мать велите ее привезти – выполню ваше распоряжение, не задумываясь. Так или эдак. Но лично за себя я ничего сказать не могу. Насколько я помню, дружба – штука добровольная, и ни в каких посредниках не нуждается. Если, конечно, мне не изменяет память.
Амэ задумалась.
– Вы говорите, что хотели бы с ней подружиться, – продолжал я. – Прекрасно, что тут скажешь. Вот только – позвольте уж! – вы ей прежде всего мать, а потом все остальное. Так получилось – нравится это вам или нет. Ей всего тринадцать. И больше всего на свете ей нужна самая обычная мама. Та, кто в любую ночь, когда темно и страшно, обнимет, не требуя ничего взамен. Вы, конечно, меня извините – я совершенно чужой вам человек и, возможно, чего то не понимаю. Но этой девочке сейчас нужны не взаимные попытки с кем нибудь сблизиться. Ей нужен мир, который бы принял ее всю целиком и без всяких условий. Вот с чем вы должны разобраться в первую очередь.
– Вам этого не понять, – сказала Амэ.
– Да, совершенно верно. Мне этого не понять, – согласился я. – Только имейте в виду: это – ребенок, и этого ребенка сильно обидели. Его нужно защитить и утешить. Это требует времени и усилий – но кто нибудь должен сделать это непременно. Это называется “ответственность”. Вы меня понимаете?
Но она, конечно, не понимала.
– Но я же не прошу вас привозить ее сюда каждый день! – сказала она. – Когда она сама не будет возражать – тогда и привозите. А я, со своей стороны, буду ей позванивать время от времени... Поймите, я очень не хочу ее потерять. Если у нас с ней и дальше будет так, как было до сих пор, она вырастет и совсем от меня отдалится. А я хочу, чтобы между нами сохранялась психологическая связь. Духовные узы... Возможно, я не лучшая мать. Но если б вы знали, сколько мне пришлось тащить на себе – помимо материнства! Я ничего не могла изменить. И как раз это моя дочь понимает очень хорошо. Вот почему я хочу построить с ней отношения выше, чем просто “мать и дочь”. “Кровные друзья” – вот как я бы это назвала...
Я глубоко вздохнул. И покачал головой. Хотя тут качай, не качай – уже ни черта не изменишь.
* * *
На обратном пути мы молча слушали музыку. Лишь я иногда насвистывал очередную мелодию, но, если не считать моих посвистов, мы оба долго не издавали ни звука. Юки, отвернувшись, глядела в окно, да и мне говорить было особенно нечего. Минут пятнадцать я просто гнал машину по шоссе. До тех пор, пока меня не настигло предчувствие. Мгновенное и резкое, как пуля, беззвучно впившаяся в затылок. Словно кто то написал у меня в мозгу маленькими буквами: “Лучше останови машину” .
Повинуясь, я свернул на ближайшую стоянку возле какого то пляжа, остановил машину и спросил Юки, как она себя чувствует. На все мои вопросы – “Как ты? В порядке? Пить не хочешь?” – она отвечала молчанием, но в этом молчании явно скрывался какой то намек. И потому я решил больше не спрашивать, а догадаться, на что же она намекает. С возрастом вообще лучше понимаешь скрытые механизмы намеков. И терпеливо ждешь, пока намеки не превратятся в реальность. Примерно как дожидаешься, когда просохнет выкрашенная стена.
В тени кокосовых пальм мимо прошли две девчонки, рука об руку, в одинаковых черных бикини. Ступая, как кошки, разгуливающие по забору. Шагали они босиком, а их бикини напоминали какие то хитрые конструкции из крошечных носовых платков. Казалось, подуй посильнее ветер – и всё разлетится в разные стороны. Распространяя вокруг себя странную, почти осязаемую ирреальность – словно в заторможенном сне – они медленно прошли перед нами справа налево и исчезли.
Брюс Спрингстин запел “Hungry Heart” . Отличная песня. Этот мир еще не совсем сошел на дерьмо. Вот и ди джей сказал – “классная вещь”... Покусывая ногти, я глядел в пространство перед собой. Там по прежнему висело в небе судьбоносное облако в форме черепа. “Гавайи”, – подумал я. Все равно что край света. Мамаша хочет подружиться с собственной дочкой. А дочка не хочет никакой дружбы, ей нужна просто мать. Нестыковка. Некуда деться. У мамаши бойфренд. Бездомный однорукий поэт. И у папаши тоже бойфренд. Голубой секретарь по кличке Пятница. Совершенно некуда деться.
Прошло минут десять – и Юки расплакалась у меня на плече. Сначала совсем тихонько, а потом в голос. Она плакала, сложив на коленях руки, уткнувшись носом в мое плечо. Ну еще бы , подумал я. Я бы тоже плакал на твоем месте. Еще бы . Отлично тебя понимаю.
Я обнял ее за плечи и дал наплакаться вволю. Постепенно рукав моей рубашки вымок насквозь. Она плакала очень долго. Ее рыдания сотрясали мое плечо. Я молчал и лишь обнимал ее покрепче.
Два полисмена в черных очках пересекли стоянку, поблескивая кольтами на боках. Немецкая овчарка с высунутым от жары языком повертелась перед глазами, изучая окрестности, и куда то исчезла. Пальмы все качали на ветру широкими листьями. Рядом остановился небольшой пикап, из него вылезли широкоплечие самоанцы со смуглыми красавицами и побрели на пляж. “Джей Гайл’з Бэнд” затянули по радио старую добрую “Dance Paradise”.
Наконец она выплакала все слезы и, похоже, чуть чуть успокоилась.
– Эй. Не зови меня больше принцессой. Ладно? – проговорила Юки, не отнрывая носа от моего плеча.
– А разве я звал?
– Звал.
– Не помню такого.
– Когда мы из Цудзидо вернулись. Тогда, вечером, – сказала она. – В общем, больше не называй меня так, о’кей?
– Не буду, – сказал я. – Клянусь. Именем Боя Джорджа и честью “Дюран Дюрана”. Больше никогда.
– Меня так мама всегда называла. Принцессой.
– Больше не буду, – повторил я.
– Она всегда, всегда меня обижает. Только не понимает этого. Совсем. И все равно меня любит. Правда же?
– Сто процентов.
– Что же мне делать?
– Остается только вырасти.
– Но я не хочу!
– Придется, – сказал я. – Все когда нибудь вырастают – даже те, кто не хочет. И потом – со всеми своими обидами и проблемами – когда нибудь умирают. Так было с давних времен, и так будет всегда. Не ты одна страдаешь от непонимания.
Она подняла заплаканное лицо и посмотрела на меня в упор.
– Эй. Ты совсем не умеешь пожалеть человека?
– Я пытаюсь, – ответил я.
– Но у тебя отвратительно получается...
Она скинула мою руку с плеча, достала из сумки бумажную салфетку и высморкалась.
– Ну, что!.. – сказал я громким, реалистичным голосом. И тронул машину с места. – Давай ка поедем домой, искупаемся. А потом я приготовлю что нибудь вкусненькое – и мы с тобой поужинаем. Уютно и вкусно. Как старые добрые друзья...
* * *
Мы проторчали в воде целый час. Плавала Юки отлично. Заплывала подальше в море, ныряла вниз головой и болтала ногами в воздухе. Накупавшись, мы приняли душ, сходили в супермаркет, купили мяса для стейков и овощей. Я пожарил нежнейшее мясо с луком и соевым соуом, приготовил овощной салат. Соорудил суп мисо, зарядил его зеленым луком и соевым творогом. Ужин вышел очень душевным. Я открыл калифонийское вино, и Юки тоже выпила полбокала.
– А ты классно готовишь! – с интересом заметила Юки.
– Да нет, не классно. Просто выполняю то, что нужно, старательно и с любовью. Уже этого достаточно, чтобы получалось что нибудь необычное. Смотря какую позицию сразу занять. Если делаешь что нибудь старательно и с любовью – до какой то степени заставляешь и других это полюбить. Если стараешься жить легко и уютно – до какой то степени так и живешь. Легко и уютно.
– А с какой то степени уже бесполезно?
– А с какой то степени – уже как повезет, – сказал я.
– Здорово ты умеешь вгонять людей в депрессию, – покачала она головой. – А еще взрослый!
Мы убрали со стола в четыре руки, вышли из отеля и отправились шататься по авеню Калакауа. Вся улица галдела и только начинала зажигать ночные огни. Мы заглядывали в лавчонки и магазинчики, сменявшие друг друга в хаотическом беспорядке, что то примеряли, к чему то приценивались, слонялись по улице и разглядывали прохожих. И наконец устроили привал в особо людном месте – пляжном баре отеля “Ройял Гавайан”. Я заказал себе “пинья коладу”, попросил для Юки фруктовый сок. И подумал: вот, наверно, именно такую “ночную жизнь больших городов” и не переносит наш приятель Дик Норт. Я же – переношу, и довольно неплохо.
– Ну, и как тебе мама? – спросила Юки.
– Если честно – я плохо понимаю людей при первой встрече, – ответил я, хорошенько подумав. – Обычно мне нужно время, чтобы все обдумать и сделать о человеке какие то выводы. Такой уж я тугодум...
– Но ведь ты разозлился, так?
– Да ну?
– Ну да. У тебя же на лице все написано.
– Ну, может быть... – сдался я. И, посмотрев на море, отхлебнул “пинья колады”. – Раз на лице написано – может, и правда разозлился немного.
– На что?
– На то, что ни один из людей, которые должны за тебя отвечать, делать этого, похоже, не собирается... Хотя злился я, конечно, зря. Никаких полномочий на злость мне никто не давал, да и тут уже злись не злись – все равно никакого толку.
Юки взяла с тарелки соленый крендель, откусила от него и захрумкала.
– Ну вот. Никто не знает, что делать. Все говорят: “нужно что то делать”, но что именно – не понимает никто. Так, что ли?
– Выходит, что так... Никто не понимает.
– А ты понимаешь?
– Я думаю, нужно подождать, пока намеки не примут реальную форму, а потом уже что то предпринимать. Ну, то есть...
Несколько секунд Юки задумчиво теребила рукава футболки, пытаясь понять, что же я сказал. Но, похоже, не получилось.
– Это что значит?
– Это значит: надо ждать, вот и все, – пояснил я. – Терпеливо ждать, пока не наступит нужный момент. Не пытаться менять ничего силой, а смотреть, куда все течет само. Глядя на все беспристрастно . И тогда можно будет естественно понять, что делать... Но для этого все слишком заняты. Все слишком талантливы, слишком заняты своими делами. И слишком мало интересуются кем то, кроме себя, чтобы думать о беспристрастности.
Юки подперла щеку ладонью и свободной рукой стала смахивать крошки от кренделя с розовой скатерти. За соседним столиком пожилая американская пара – он в пестрой гавайке “алоха”, она в платье “муму” ему в тон – потягивала из огромных бокалов разноцветные тропические коктейли. Оба выглядели совершенно счастливыми. В глубине садика девица в точно таком же “муму” исполняла на электрооргане “Song for You”. Пела неважно – но хотя бы в том, что это “Song for You”, сомневаться не приходилось. По всему садику меж деревьев мерцали газовые светильники в форме факелов. Песня закончилась, два три человека из сидевших за столиками вокруг лениво похлопали. Юки схватила мой бокал и отхлебнула “пинья колады”.
– Вкусно, – сказала она.
– Предложение принято! – объявил я. – Два голоса за “вкусно”.
Она уставилась на меня и какое то время разглядывала с очень серьезным видом.
– Что ты за человек? Никак не пойму, – сказала она наконец. – С одной стороны – абсолютно нормальный. С другой стороны – явно какие то отклонения в психике.
– Абсолютная нормальность – уже само по себе отклонение в психике. Так что живи спокойно и не забивай себе этим голову, – парировал я. И, подозвав устрашающеприветливую на вид официантку, заказал еще “пинья колады”. Покачивая бедрами при ходьбе, та принесла заказ практически сразу, вписала в счет и растворилась, оставив после себя улыбку прямо таки чеширских масштабов.
– Ну, и все таки – что же мне делать? – спросила Юки.
– Твоя мать хочет видеться с тобой чаще, – ответил я. – Зачем, почему – это мне не известно. Это уже дело вашей семьи, да и сама она – человек особенный. Но если в двух словах – наверно, ей хотелось бы выйти за рамки отношений “мать и дочь”, из за которых у вас сплошные раздоры, и просто с тобой подружиться.
– По моему, одному человеку подружиться с другим человеком ужасно непросто .
– Принято, – согласился я. – Два голоса за “непросто”.
Юки положила локти на стол и поглядела куда то сквозь меня.
– И что ты об этом думаешь? Ну, об этом ее желании.
– Дело не в том, что об этом думаю я. Дело в том, что об этом думаешь ты. И говорить тут не о чем. Например, ты можешь думать: “Еще чего захотела!” А можешь, наоборот, считать это “конструктивной точкой зрения, над которой стоит поразмыслить”. Что выбрать – решай сама. Торопиться некуда. Подумай как следует, а потом реши что нибудь.
Подпирая щеки ладонями, она кивнула. У стойки бара заливисто хохотали. Девица органистка вернулась к своему микрофону и томно зашептала вступление к “Blue Hawaii” . “Ночь молода – как ты, как я. Пойдем же со мной, пока на море луна...”
– У нас с ней все так ужасно было, – сказала Юки. – До самой поездки в Саппоро, просто кошмар. А тут еще эта проблема, как кость в горле – ходить мне в школу или не ходить... В общем, мы почти не разговаривали. Друг на друга почти не глядели, очень долго... Потому что такие, как мама, не способны мыслить по человечески! Болтает, что в голову взбредет, и тут же забывает, что сказала. Говорит все всерьез, только уже через минуту ничего не помнит! А иногда ее вдруг прошибает – и она вспоминает о своих материнских обязанностях. Это меня в ней бесит больше всего!..
– Но все же? – вставил я. Вставлять в ее речь союзы – единственное, что мне оставалось.
– Но все же... Конечно... Все таки она особенная и интересная. Как мать – совершенно безалаберная, и этим она всегда меня обижала, но… В то же время чем то – не знаю, чем – постоянно притягивала. Совсем не так, как папа. Я не знаю, почему. Только все равно... Даже если она сама скажет “давай подружимся”, – у нас ведь силы совсем совсем разные! Я – ребенок, а она такая взрослая, сильная... Это же любому ясно, правда? Но как раз этого мама не понимает. И потому – даже если она правда хочет, чтобы мы подружились, даже если старается изо всех сил – все равно меня обижает... Вот, даже когда мы в Саппоро были. Сделает что нибудь, чтобы со мною сблизиться. Я, понятно, тоже делаю шаг навстречу. Я ведь тоже стараюсь как могу, честное слово... А она тут же – раз! – и в сторону отворачивается. Голова уже чем то другим занята, обо мне и не помнит. Вся жизнь у нее – то так, то эдак, с какой ноги встанет. – Юки сердитым щелчком отправила крошку кренделя со скатерти на песок. – Взяла меня с собой в Саппоро. Ну и что? Как будто это что нибудь изменило! Сразу же забыла, что меня с собой привезла, и уехала в своё Катманду. О том, что меня в чужом городе бросила, не вспоминала три дня. И ведь даже не понимает, как больно мне делает. Я ведь, на самом деле, ее люблю... Да, наверное, люблю. И, наверное, подружиться с ней было бы здорово. Только я не хочу, чтобы она вертела мной, как ей вздумается... Хватит! Больше я этого терпеть не собираюсь.
– Все ты правильно говоришь, – сказал я. – И аргументы приводишь разумные. Очень хорошо тебя понимаю.
– А вот мама не понимает... Сколько ни объясняй – даже не соображает, о чем вообще разговор.
– Похоже на то...
– Вот это меня и бесит.
– Это я тоже понимаю, – сказал я. – Мы, взрослые, в таких ситуациях обычно напиваемся.
Юки схватила мой стакан с “пинья коладой” и жадно, большими глотками выдула половину. Стакан был огромный, как аквариум, так что употребила она будь здоров. Закончив, легла подбородком на край стола и сонно уставилась на меня.
– Так странно... – сказала она. – Во всем теле тепло, и спать хочется.
– Все правильно, – кивнул я. – Как настроение? Не тошнит?
– Нет, не тошнит. Хорошее настроение.
– Ну и славно. Сегодня был длинный день. Тринадцатилетние и тридцатичетырехлетние заслужили свое право на хорошее настроение.
Я расплатился, и мы вернулись в отель. Всю дорогу я поддерживал Юки за локоть. Мы дошли до ее номера, я отпер дверь.
– Эй, – позвала она.
– А? – отозвался я.
– Спокойной ночи, – сказала она.
