Мы отправились в бар “Халекулани”. Не в открытый с бассейном, как в прошлый раз, а в самом отеле. Я заказал мартини, Юки – содовую с лимоном. Кроме нас, в баре не было ни одного посетителя. Лысеющий пианист средних лет с сосредоточенным, как у Рахманинова, лицом исполнял на рояле джазовые стандарты. Сначала “Stardust”, потом “But Not For Me”, и следом – “Moonlight in Vermont”. Техника игры – безукоризненная, но слушать его было не очень интересно. Под конец он старательно отбарабанил прелюдию Шопена – и это, надо признать, получилось великолепно. Юки захлопала, пианист выдавил улыбку шириной ровно в два миллиметра и куда то исчез.
Я уже допивал третий мартини, когда, закрыв глаза, вдруг снова увидел ту проклятую комнату. Точно сон наяву. Страшный сон, от которого сначала бросает в пот, и только потом с облегчением вздыхаешь: привидится же такое... Только это не сон. Я знаю, что это не сон, и Юки тоже знает. Она знает: я видел это . Шесть скелетов, добела отшлифованных временем. Какой во всем этом смысл? Неужели однорукий скелет – Дик Норт? Тогда кто остальные пятеро?
Что, черт возьми, хочет сказать мне Кики?
Вдруг вспомнив, я порылся в кармане, извлек найденный на подоконнике клочок бумаги, прошел к телефону и набрал загадочный номер. Трубку никто не брал. Каждый гудок проваливался в немую бездну, точно грузило спиннинга в морскую пучину. Я вернулся к бару, плюхнулся на свое место за стойкой и глубоко вздохнул.
– Завтра, если будут билеты, я возвращаюсь в Японию, – объявил я. – Что то я здесь подзадержался. Отпуск вышел отличный, но теперь, я чувствую, мне пора. К тому же, я дожен поскорей разобраться кое с чем в Токио.
Юки кивнула. Так, словно знала заранее, что я скажу.
– Давай. За меня не беспокойся. Если хочешь вернуться – лучше вернуться.
– А ты что будешь делать? Здесь останешься? Или со мной поедешь?
Она чуть пожала плечами.
– Поживу какое то время у мамы. Я пока не хочу в Японию. Она ведь не откажется, если я попрошу?
Я кивнул и допил мартини.
– Ну, хорошо. Завтра отвезем тебя в Макаху. Да и мне напоследок не помешало бы еще раз поговорить с твоей матерью.
Мы вышли из бара, забрели в рыбный ресторанчик неподалеку от “Алоха Тауэр” и в последний раз поужинали. Пока Юки расправлялась с омаром, я выпил виски, потом принялся за жареных устриц. Мы почти не разговаривали. В голове у меня началась какая то дикая каша. Казалось, я вот вот навеки засну, так и не дожевав устриц, и сам превращусь в скелет...
Юки то и дело поглядывала на меня. Не успели мы все доесть, как она заявила:
– По моему, тебе пора спать. Ужасно выглядишь!
Вернувшись в номер, я включил телевизор и долго пил вино в одиночестве. Передавали бейсбол. “Нью Йорк Янкиз” против “Балтимор Ориолз”. Мне вовсе не хотелось смотреть бейсбол – мне просто хотелось, чтобы телевизор оставался включенным. Хоть какая то связь с реальностью.
Я пил вино, пока не начал совсем клевать носом. И лишь тогда, спохватившись, снова достал из кармана листок, дотянулся до телефона и набрал непонятный номер. Как я и ожидал, безрезультатно. После пятнадцатого гудка я положил телефонную трубку, снова плюхнулся на диван и уставился в катодную трубку Брауна . Я рассеянно наблюдал, как старина Уинфилд выбегает на подачу, когда вдруг осознал: в моей памяти что то зудит, требуя внимания.
Что же?
Не сводя глаз с экрана, я попытался сосредоточиться.
Что то одно похоже на что то другое. Что то одно переплетается с чем то другим...
“Не может быть!” – осенило меня. Это казалось невероятным – и все же проверить стоило. Сжимая в пальцах листок с номером, я встал, вышел в прихожую и сверил номер на бумаге с номером, который Джун нацарапала карандашом на моей двери.
Полное совпадение.
Всё связано , подумал я. Всё замыкается друг на друга. И только я один не вижу ни малейшей логики в этой странной цепи.
* * *
Наутро я сходил в авиакассу и заказал билет на послеобеденный рейс. Затем выселился из гостиницы и отвез Юки к матери в Макаху. Еще до обеда я позвонил Амэ и сообщил, что на меня свалились срочные дела, и я вынужден сегодня же вернуться в Японию. Она особенно не удивилась. Сказала, что у нее для дочери место всегда найдется, и что я могу привезти Юки хоть завтра – никаких проблем.
День с самого утра выдался на редкость пасмурным. Очередной шквал дождя мог обрушиться в любую минуту – ничего странного. На все том же “мицубиси лансере” я мчал по привычному хайвэю вдоль берега, выжимая сто двадцать в час под никогда не меняющийся рок н ролл.
– Ты прямо как Пэкмэн, – сказала вдруг Юки.
– Как кто? – переспросил я.
– Будто в тебе сидит Пэкмэн, – пояснила она. – И пожирает тебя изнутри. Твою душу, черточку за черточкой – пиип, пиип, пиип…
– Я плохо понимаю метафоры.
– Ну, что то тебя грызет.
С минуту я молча вел машину, думая над ее словами.
– Иногда рядом с собой я ощущаю тень смерти, – сказал я. – Очень явственную, плотную тень. Так и кажется: смерть подобралась совсем близко. Еще немного – протянет костлявую руку и вцепится в горло. Но это не очень страшно. Потому что это всегда чья то смерть, не моя. И рука ее вечно тянется к чужому горлу. Только с каждой чужой смертью душа внутри все больше стирается, во мне остается все меньше меня... Почему?
Юки молча пожала плечами.
– Я сам не знаю, почему, – продолжал я. – Но смерть постоянно меня преследует. И при любой возможности показывается из какой нибудь щели.
– Может, это и есть твой ключ? Может, как раз через смерть ты и связан с миром?
С минуту я размышлял над ее словами.
– М да, – вздохнул я наконец. – Умеешь ты нагнать депрессию...
* * *
Дик Норт, похоже, всерьез огорчился, узнав, что я уезжаю. Пусть нас ничего и не связывало – между нами установились достаточно добрые отношения, чтобы он испытывал такие чувства. Да и я вполне искренне уважал его “лирический прагматизм”. Прощаясь, мы пожали друг другу руки – и тут я снова вспомнил о комнате со скелетами. Неужели там действительно был Дик Норт?
– Слушай, а ты никогда не думал, какой смертью умрешь? – спросил я.
Он усмехнулся и задумался.
– На войне часто думал. Там ведь много способов умереть. Но в последнее время – почти не думаю. Некогда мне размышлять о таких премудростях. Все таки на войне человек не так сильно занят, как в мирное время! – засмеялся он. – А почему ты спрашиваешь?
– Нипочему, – ответил я. – Так, интересно стало.
– Я подумаю, – пообещал он. – Снова увидимся – расскажу.
После этого Амэ выманила меня на прогулку. Неторопливо, плечом к плечу мы побрели с ней маршрутом, каким обычно бегают по утрам.
– Спасибо за все, – сказала она. – Я действительно вам благодарна. Просто я не умею это выразить как полагается. Но на самом деле... М м… Я говорю серьезно. Мне кажется, с вашим появлением многое начало выправляться. От того, что вы с нами, почему то все происходит как нужно. Мы с Юки отлично поговорили, стали лучше понимать друг друга. А теперь она даже приехала сюда пожить...
– Замечательно, – сказал я. Слово “замечательно” я употребляю лишь в особо тяжелых случаях, когда слов одобрения в голову не приходит, а промолчать неудобно. Но Амэ, конечно, этого не заметила.
– С тех пор, как вы с ней, девочка действительно успокоилась. Большинство ее психозов будто рукой сняло. Определенно, вы с ней совпадаете характерами. Уж не знаю, в чем именно... По моему, в вас есть что то общее. Как вы думаете?
– Не знаю, – пожал я плечами.
– А со школой как быть? – спросила она.
– Не хочет ходить – зачем заставлять? Ребенок ранимый, с очень сложным характером, из под палки все равно ничего делать не станет. Лучше нанять ей репетитора, чтобы усвоила хотя бы самые необходимые вещи. Как ни верти, а стрессы экзаменов, бестолковые состязания, идиотские клубы по интересам, подчинение себя коллективу, лицемерные правила поведения – все это не для нее. Школа – не то место, куда человек обязан ходить против собственной воли. Некоторые могут прекрасно учиться и в одиночку. Куда важнее было бы раскрыть ее индивидуальные способности. И как можно гармоничнее развивать то, что есть только у нее. А там, глядишь, она и сама захочет опять ходить в школу. В любом случае, нужно дать человеку самому за себя решить, вы согласны?
– Да, пожалуй, – кивнула Амэ, выдержав долгую паузу. – Наверно, вы правы. Я и сама никогда не любила всю эту “коллективную жизнь”, школу то и дело прогуливала... Так что я хорошо понимаю, о чем вы.
– Ну, а если хорошо понимаете – что вас тогда терзает? В чем проблема?
Она помотала головой – так энергично, что хрустнули позвонки.
– Да нет никакой проблемы! Просто... с Юки я никогда не была уверена в себе как мать. И никак не могла от этого отключиться. Думала: как же так, что она такое говорит – “в школу можно не ходить”? Когда в себе не уверен, становишься таким слабым, правда? Ведь обычно считается, что бросать школу – антиобщественно...
Я подумал, что ослышался. Антиобщественно?
– Я, конечно, не утверждаю, что прав на все сто... Кто знает, как все сложится. Может быть, ничего хорошего и не выйдет. Но мне кажется, если вы – как мать или как друг, все равно – постараетесь в реальной жизни показать своей дочери то, что вы хоть как то связаны с ней; если сможете на практике убедить ее, что хоть как то ее уважаете, – то она, ребенок с отличным чутьем, обопрется на вас – и запросто сделает все, что нужно, сама.
С минуту она молча брела, не вынимая рук из карманов. Потом повернулась ко мне:
– Я вижу, вы очень здорово понимаете, что она чувствует. Как это вам удается?
“Если стараешься что то понять – что нибудь поймешь обязательно”, – хотел я ответить, но, понятное дело, смолчал.
Она сказала, что хочет отблагодарить меня за заботу и время, которое я уделил ее дочери.
– За это меня уже с лихвой отблагодарил господин Макимура. До сих пор ломаю голову, куда мне столько...
– Но я сама хочу! Он – это он, а я – это я. Я то хочу отблагодарить вас со своей стороны! Если этого не сделать прямо сейчас – я забуду.
– Вот и забудьте, велика беда, – рассмеялся я.
Она свернула к скамейке, присела, достала из кармана рубашки сигареты и закурила. Зеленая пачка “сэлема” размякла от пота и потеряла форму. Неизменные птицы все насвистывали неизменные гаммы.
Довольно долго Амэ сидела и курила, не говоря ни слова. Точнее, затянулась она всего пару раз – а потом сигарета в застывших пальцах просто превратилась в пепел, который упал на траву к ее ногам. Вот так, наверное, выглядит умершее Время, вдруг подумал я. Время скончалось в ее руке, сгорело и белым пеплом опало на землю. Я слушал птиц и смотрел, как по дорожкам внизу разъезжают тележки садовников. С тех пор, как мы прибыли в Макаху, погода стремительно улучшалась. Только раз откуда то с горизонта донеслись слабые раскаты грома, но тут же стихли. Словно какой то неведомой силой растащило на клочья свинцовые тучи – и привычное солнце вновь залило лучами землю. На Амэ была грубая хлопчатая рубашка с короткими рукавами (для работы она надевала именно эту рубашку, всегда одну и ту же, рассовывала по нагрудным карманам ручки, фломастеры, зажигалку и сигареты), темных очков она в этот раз не надела – и при этом сидела на самом солнцепеке. Однако ни слепящее солнце, ни жара ее, похоже, совершенно не волновали. Хотя в том, что ей жарко, я не сомневался: на шее поблескивали капельки пота, а на синей рубашке кое где проступили пятнышки влаги. Но она как будто ничего не чувствовала. То ли из за духовной сосредоточенности, то ли от душевной разбросанности – не мне судить. В общем, так прошло минут десять. Десять минут ухода из времени и пространства в абсолютную ирреальность. Но сколько бы времени ни прошло – ей было все равно. Очевидно, категория времени не входила в список факторов, что обусловливают ее жизнь. А если и входила, то занимала там самое последнее место. Что выгодно отличало ее ситуацию от моей. Я опаздывал на самолет – и хоть ты тресни.
– Мне пора, – сказал я, взглянув на часы. – Перед вылетом еще за машину расплачиваться, поэтому лучше приехать пораньше.
Она поглядела куда то сквозь меня, пытаясь сфокусировать взгляд хоть на чем нибудь. Именно это выражение я не раз замечал на мордашке Юки. Из серии “Как бы ужиться с этой реальностью?” Что ни говори, а общих привычек и склонностей у мамы с дочкой хватало.
– Ах, да. Вы же торопитесь. Я забыла, – сказала она. И медленно покачала головой: раз влево, раз вправо. – Простите, задумалась о своем...
Я встал со скамейки и тем же маршрутом пошел обратно к коттеджу.
* * *
Они вышли проводить меня – все трое. Я наказал Юки поменьше объедаться мусором из всяких “макдональдсов”. Та в ответ только губы поджала. Ладно, подумал я. Если рядом Дик Норт – надеюсь, хоть за это можно не беспокоиться.
Я развернул машину, глянул в зеркало заднего вида. Странная троица. Дик Норт, задрав руку повыше, энергично размахивал ею из стороны в сторону. Амэ вяло покачивала ладошкой, уставившись в пространство перед собой. Юки, отвернувшись вбок, ковыряла носком сандалии какой то булыжник. И в самом деле – команда случайно встретившихся бродяг, затерянная на задворках нелепого Космоса. Просто не верилось, что я сам до последней минуты числился в составе их экипажа. Но дорога вскоре вильнула влево, и их отражения исчезли. Впервые за долгое время я был совершенно один.
* * *
Я наслаждался одиночеством. Это вовсе не значит, что меня, к примеру, напрягало общество Юки. Просто – очень неплохо бывает иногда остаться одному. Ни с кем не советуешься, прежде чем что нибудь сделать. Ни перед кем не оправдываешься, если что то не получилось. Глупость сморозил – сам пошутишь над собой, сам же и посмеешься. Никто не упрекнет – мол, ну и дурацкие у тебя шуточки. А скучно станет – упрешься взглядом в пепельницу, и дело с концом. И никто не скажет: “Эй, ты чего на пепельницу уставился?” В общем, не знаю, хорошо это или плохо – к одинокой жизни я уже слишком привык.
Как только я остался один, цвета и запахи вокруг совсем немного, но изменились. Я вздохнул поглубже – и почувствовал, что в груди стало просторнее. Наконец, нашарив по радио джазовую волну, я ощутил себя совсем свободно – и под Ли Моргана с Коулменом Хоукинсом погнал машину к аэропорту. Тучи, еще недавно застившие все небо, теперь расползались, как крысы по углам, прижимаясь рваными клочьями к горизонту. Неутомимый пассат, поигрывая листьями пальм у дороги, уносил эти тучи все дальше и дальше на запад. “747 й” набирал высоту под крутым углом – точно огромный серебряный гвоздь, зачем то заброшенный в небо.
Я остался один – и все мысли повылетали из головы. Я чувствовал, что в голове вдруг резко полегчало. И мое бедное сознание не в состоянии справиться с такой разительной переменой. Но все таки – не думать ни о чем было очень приятно. Вот и не думай, сказал я себе. Ты на Гавайях, черт тебя побери – зачем здесь вообще о чем то думать? Я выкинул из головы все, что в ней еще оставалось, и сосредоточенно погнал машину вперед, насвистывая “Stuffy” – а потом и “Side Winder” – свистом, напоминающим средней силы сквозняк. Ветер на спуске при ста шестидесяти в час завывал, как безумный. После съезда с холма дорогу вывернуло под резким углом – и передо мною во весь горизонт разлилась свежая синева Тихого океана.
Итак, подумал я. Вот и закончился отпуск. Плохое ли, хорошее – все когда нибудь да заканчивается.
Добравшись до аэропорта, я вернул машину, зарегистрировался у стойки “Всеяпонских Авиалиний” и напоследок, отыскав телефон автомат, еще раз набрал загадочный номер. Как я и предполагал – никакого ответа. Лишь тоскливые гудки, готовые впиваться мне в ухо до бесконечности. Я повесил трубку и какое то время простоял, уставившись на автомат. Насмотрелся, плюнул и, перейдя в зал первого класса, принялся за джин тоник.
Токио, подумал я. Но ничего привычно токийского в памяти не всплывало.
