Неторопливо, точно облако в небе, за окном проплыл и растаял май.
Уже два с половиной месяца я не брал никаких заказов. Звонки по работе почти прекратились. Мир с каждым днем все вернее забывал обо мне. Деньги на мой счет в банке, понятно, больше не поступали – но еще оставалась какая то сумма на жизнь. А жизнь моя, в принципе, не требует особых затрат. Сам готовлю, сам стираю. Особой нужды ни в чем не испытываю. Долгов нет, кредиты никому не выплачиваю, по автомобилям и шмоткам с ума не схожу. Так что в ближайшее время о деньгах можно было не беспокоиться. Вооружившись калькулятором, я подсчитал свой месячный прожиточный минимум, разделил на него то, что осталось в банке, и понял: еще пять месяцев протяну. За эти пять месяцев что нибудь, да случится. А не случится – тогда и подумаю снова. Кроме того, на моем столе красовался в рамке чек на триста тысяч от Хираку Макимуры. Как ни крути – голодная смерть мне пока не грозит.
Стараясь не ломать размеренного темпа жизни, я по прежнему ждал, пока что нибудь произойдет. По нескольку раз в неделю отправлялся в бассейн и плавал там до полного изнеможения. Ходил за продуктами, готовил еду, а по вечерам слушал музыку и читал книги, взятые в библиотеке.
Там же, в библиотеке, я просмотрел газеты и скрупулезно, одно за другим, отследил все сообщения об убийствах за последние несколько месяцев. Интересуясь, разумеется, лишь теми случаями, когда убивали женщин. Глядя на мир под таким углом, я обнаружил, что женщин в этом мире убивают просто в кошмарном количестве. Их режут ножами, забивают кулаками и душат веревками. О жертвах, хоть как то похожих на Кики, газеты не сообщали. По крайней мере, труп не нашли. Конечно, есть много способов сделать так, чтобы труп не нашли никогда. Привязать к ногам груз и выбросить в море. Отвезти подальше в горы и закопать в лесу. Как я схоронил свою Селедку. В жизни никто не найдет.
“А может, несчастный случай? – думал я. – И ее как Дика Норта, сбил грузовик?” И я проверил все сообщения о происшествиях. О тех случаях, когда погибали женщины. На свете происходит безумное количество несчастных случаев, в которых гибнет до ужаса много женщин. Умирают в дорожных авариях, сгорают в пожарах и травятся газом у себя дома. Но никого, похожего на Кики, я среди них не нашел.
А еще бывают самоубийства, думал я. Или, скажем, внезапная смерть от разрыва сердца. О таких случаях газеты уже не пишут. На свете полным полно самых разных смертей. О каждой в газете не сообщишь. Наоборот: смерти, о которых пишут в газетах, – исключение из общего правила. Подавляющее большинство людей умирает тихо и незаметно.
Поэтому – вероятность остается.
Возможно, Кики убита. Возможно, погибла от несчастного случая. Возможно, покончила с собой. Возможно, умерла от разрыва сердца.
Но доказательств нет. Ни того, что она умерла, – ни того, что жива.
Иногда, по настроению, я звонил Юки. “Как живешь?” – спрашивал я. “Да так...” – отвечала она. Она разговаривала со мной, будто с Марса: ответы крайне плохо совпадали с вопросами. Как я ни сдерживался, это меня всегда немного бесило.
– Да так, – сказала она в очередной раз. – Не хорошо, не плохо. Живу себе помаленьку...
– Как мать?
– Ушла в себя. Не работает почти. Весь день на стуле сидит и в стенку смотрит. Ничего делать сил нет.
– Я могу чем то помочь? За продуктами съездить, еще что нибудь?
– За продуктами, если что, домработница сходит. А так мы просто доставку на дом заказываем. Живем тут вдвоем, ничего не делаем. Знаешь... Здесь, если долго живешь, кажется, будто время остановилось. Как думаешь – время, вообще, движется?
– К сожалению, еще как движется. Время проходит, вот в чем беда. Прошлое растет, а будущее сокращается. Все меньше шансов что нибудь сделать – и все обиднее за то, чего не успел.
Юки молчала.
– Что то голос у тебя совсем слабый, – сказал я.
– Правда, что ли?
– Правда, что ли? – повторил я.
– Эй, ты чего?
– Эй, ты чего?
– Кончай свои дразнилки!
– Это не дразнилки. Это эхо твоей души. Бьёрн Борг блестяще возвращает подачу, указывая противнику на отсутствие диалога в игре. Чпок!
– Ты все такой же ненормальный, – обреченно вздохнула Юки. – Ведешь себя, как мальчишка.
– Ни фига подобного, – возразил я. – Я просто подтверждаю примерами из жизни свою глубокую мысль. Это называется “метафора”. Игра слов, благодаря которой проще передавать людям что нибудь сложное. С мальчишескими дразнилками ничего общего не имеет.
– Тьфу! Чушь какая то.
– Тьфу! Чушь какая то, – повторил я.
– Прекрати сейчас же! – взорвалась Юки.
– Уже прекратил, – сказал я. – Поэтому давай все сначала. Что то голос у тебя совсем слабый .
Она вздохнула. И затем ответила:
– Да, наверное. С мамой тут совсем захиреешь... Ее настроение само на меня перескакивает. В этом смысле она очень сильная. И влияет на меня все время. Потому что ей наплевать, что вокруг нее люди чувствуют. Думает только о себе и о том, что она сама чувствует. Такие люди всегда очень сильные. Понимаешь? Под их настроение попадаешь, даже если не хочется. Незаметно как то. Если ей грустно – мне тоже грустно. Хотя, конечно, если развеселится, и у меня настроение поднимается...
В трубке раздался щелчок зажигалки.
– Похоже, иногда мне стоит тебя оттуда забирать и выгуливать. Как считаешь?
– Похоже на то...
– Хочешь, завтра заеду?
– Давай... – сказала Юки. – Вроде поболтала с тобой – и голос уже не слабый.
– Слава богу, – сказал я.
– Слава богу, – повторила она.
– Иди к черту!
– Иди к черту!
– Ну, до завтра, – сказал я и тут же повесил трубку, не дав ей и рта раскрыть.
* * *
Амэ и правда пребывала в глубокой прострации. Сидела на диване, изящно скрестив ноги, и пустым, невидящим взглядом сверлила раскрытый на коленях фотожурнал. Со стороны это выглядело, как картина художника импрессиониста. Окна в комнате были распахнуты, но день стоял настолько безветренный, что ни занавески, ни страницы журнала не колыхались ни на миллиметр. Когда я вошел, Амэ лишь на секунду подняла голову и смущенно улыбнулась. Очень слабо – будто и не улыбнулась, а просто воздух в комнате слегка дрогнул. И, приподняв над журналом руку, тонким пальцем указала на стул. Домохозяйка подала кофе.
– Я передал вещи семье Дика Норта, – сказал я.
– С женой встречались? – спросила Амэ.
– Нет. Отдал чемодан мужчине, который открыл мне дверь.
Амэ кивнула.
– Ладно... Спасибо вам огромное.
– Ну что вы. Мне это ничего не стоило.
Она закрыла глаза и сцепила пальцы перед лицом. Затем открыла глаза и огляделась. Кроме нас, в комнате никого не было. Я взял чашку с кофе и отпил глоток.
Против обыкновения, Амэ уже не носила хлопчатую рубашку с джинсами. На ней были белоснежная блузка с изысканным кружевом и дымчато зеленая юбка. Волосы аккуратно уложены, губы подведены. Красивая женщина. Ее обычная живость куда то исчезла, но притягательное изящество, от которого становилось не по себе, облаком окружало ее. Очень зыбкое облако – казалось, вот вот задрожит и исчезнет; однако стоило посмотреть на нее – и оно появлялось снова. Красота Амэ разительно отличалась от красоты Юки. В этом смысле мать и дочь были антиподами. Красоту матери взрастило время и отшлифовал жизненный опыт. Своей красотой она утверждала себя. Ее красота была ею. Она мастерски управлялась с этим даром Небес и отлично знала, как его использовать. Юки же, напротив, чаще всего даже не представляла, как своей красотою распорядиться. Вообще, наблюдать за красотой девчонок подростков – отдельная радость жизни.
– Почему всё так? – вскрикнула вдруг Амэ. Так резко, будто в воздухе перед нею что то пролетело.
Я молча ждал продолжения.
– Почему мне так плохо?
– Наверное, потому, что умер человек. И это понятно. Смерть человека – очень большая трагедия, – ответил я.
– Да, конечно... – вяло кивнула она.
– Или вы не о том? – спросил я.
Амэ взглянула мне прямо в глаза. И покачала головой.
– Я прекрасно вижу, что вы не дурак. Вы знаете, о чем я, не правда ли.
– Вы не думали, что будет настолько плохо? Я правильно понимаю?
– Ну, в общем... Наверное, да.
“Как мужчина он для вас был никто. Особыми талантами не обладал. Но был вам искренне предан. И выполнял свои обязанности на все сто. Все, что приобрел за долгие годы, бросил ради вас. А потом умер. И вы поняли, какой он замечательный, только после его смерти”, – хотел я сказать ей прямо в лицо. Но не сказал. Есть вещи, о которых говорить вслух все же не следует.
– Почему? – повторила она, продолжая следить за полетом непонятно чего. – Почему все мужчины, которые со мной свяжутся, постепенно сходят на нет? Почему любые отношения с ними кончаются всякой гадостью? Почему я всегда остаюсь с пустыми руками? Что во мне не так, черт меня побери?
На такие вопросы не бывает ответов. Я молча разглядывал замысловатые кружева на рукавах ее блузки. Они напоминали узоры на хорошо выделанных внутренностях какого то животного. Окурок “сэлема” в пепельнице чадил, как дымовая шашка. Дым поднимался струйкой до самого потолка и уже там растворялся в тишине, как сахар в кофе.
Юки, закончив переодеваться, вошла в комнату.
– Эй, пойдем, – позвала она меня.
Я поднялся со стула.
– Ну, мы поехали, – сказал я Амэ. Но она не услышала.
– Алё, мама! Мы уезжаем!! – заорала Юки. Амэ посмотрела на нас, кивнула. И закурила новую сигарету.
– Я покатаюсь и приеду. Ужинай без меня, – добавила Юки.
Оставив Амэ и дальше изваянием сидеть на диване, мы вышли из дома. В этом доме еще оставался дух Дика Норта. Так же, как он оставался во мне, пока я помнил его улыбку. Ту озадаченную улыбку после моего вопроса – помогает ли он себе ногой, когда режет хлеб...
Ей богу, странный малый, подумал я в сотый раз. Будто и впрямь стал живее после смерти.
