Наверное, моя подсознательная гомофобия продолжала бурлить где то неглубоко, потому что несколько дней спустя я повернулся к Дону и спросил, что бы тот предпочел: чтобы какой нибудь негр отымел его в задницу или чтобы его маму избили грабители? Дон, немного подумав, сказал:
– Не знаю. А можно и то, и другое?
– А почему это каждый раз какому то негру хочется трахнуть тебя в задницу? – спросил Мэтт из другого конца комнаты.
– Да! Кто он такой и что ему нужно? – подключился Пэдди.
– Нет нет, кроме шуток! Когда в этой комнате речь заходит о направленном вам в голову пистолете, то каждый раз виновник здоровенный негр, который – сколько можно? – хочет всех оттрахать и заставить сделать ему минет, – говорил Мэтт. – А белый или еще какой нибудь не подойдет? Насколько я понимаю, главное здесь – наша ориентация, не так ли? Зачем же приплетать сюда еще и расовые вопросы?
Хассим поднял голову.
– Не надо смотреть на меня, я в этом не участвую.
– Нет нет, погодите! Давай сформулируем иначе. Годфри, если бы тебя решили трахнуть в задницу я и Хассим, кого бы ты предпочел?
Все смотрели в мою сторону. Я думал.
– А пистолет есть?
– Да, да, не беспокойся! Все предусмотрено, деваться тебе некуда. Давай отвечай: кого бы ты предпочел?
– Не знаю... А кто будет со мною ласковей после этого?
– Ребята, по моему, вы увлеклись, – заметил Пэдди.
– Давай, давай отвечай на поставленный вопрос, – не отставал Мэтт. – Я или Хассим?
– Что ж, если так, то я бы предпочел Хассима, а ты пошел в жопу! – сказал я Мэтту без обиняков.
– Спасибо, Год, ты такой милый!
Хассим послал мне воздушный поцелуй, а я сделал вид, что поймал его и засунул в нагрудный карман.
– Да, как же... Я готов спорить на любые деньги, что ты предпочтешь быть отделанным именно мной, – сказал уязвленный Мэтт.
– Не предпочту! Еще чего!
– Рассказывай...
– Тогда объясни нам, Мэтт, почему Год должен предпочесть именно тебя? – спросил Пэдди.
– Почему? Потому что я белый. Я вовсе не хочу тебя обидеть, Хассим. Просто я за вами наблюдаю.
Поскольку вы каждый раз болтаете о здоровенном негре, который вас того и гляди оттрахает, значит, в душе вы расисты. Вы совсем не агрессивны, нет. Просто мы, граждане этой страны, при всей нашей “интегрированности” и “политкорректности”, по прежнему боимся негритосов. Так тянется уже не первый век, и, чтобы изжить этот прочно засевший в нас расизм, потребуется не одно и не два живущих бок о бок поколения.
– Чушь! – сказал Толстый Пол.
– По моему, ты сам не слышишь, что говоришь, – добавил Мэтт.
– Ну ладно, Нельсон Мандела, пусть мы все расисты разрасисты, но тогда почему же Год выбрал Хассима, а не тебя?
– Не выбрал, он все врет, он просто хотел опровергнуть мою точку зрения!
– Неправда! – сказал я.
– Правда! Правда, и еще какая!
– Ты просто не умеешь проигрывать! – вставил Хассим.
– Умею! – не согласился Мэтт. – Мне вообще все по фигу!
– Не умеешь, не умеешь! – понеслось со всех сторон.
– Да умею я!.. Ладно, позволь спросить тебя, Год... Почему Хассим, а не я? Давай признавайся! Отчего ты решил так, а не иначе?
– Ну, не знаю. По моему, он славный паренек, мы с ним ладим, и тело у него очень даже...
– Приехали! Я пошел отсюда...
Пэдди направился к двери.
– Мальчики, вы столько об этом говорите, что сами уже запутались! – пискнула Сьюзи.
Сьюзи ненавидела наши ежедневные теоретизирования. Конечно, мы кричали из всех концов комнаты, а ее стол стоял аккурат посередине, а вставать нам было лень (еще чего!). Но ее бесило не только это. Просто у девушек прагматический подход к делу. Собственный жизненный опыт подсказывает мне, что самые большие зануды в любом офисе – это женщины с карьерными устремлениями. Они не переставая следят, чтобы вы не сачковали, и чуть что, сразу начинают ныть. Они слишком серьезно относятся к себе и к своей работе и вечно со всеми соревнуются на предмет добросовестности. Они прямо из себя выходят, когда, оглянувшись, вдруг обнаруживают, что конкуренты и соперники все как один смылись в паб или стоят толпой перед зеркалом, пририсовывая себе черными маркерами усы на мексиканско бандитский манер. Им ненавистна усталость (”я то тут при чем отвалите срочно все”), которая охватывает большинство из нас после десяти лет, проведенных на рабочем месте. Им непонятно такое отношение ко времени, непонятно это мелкое воровство. И работают они недавно.
Ведь, согласитесь, стоит только парню родиться, и ему с первого же дня начинают говорить про работу: “Давай, приятель, и не рыпайся!” Сколько бы вам ни было лет по выходе из школы – шестнадцать, восемнадцать, двадцать один или двадцать восемь (яйцеголовые могут сколько угодно оттягивать это мгновение, но и им никуда не деться), – в конце всех ждет работа в каком нибудь изматывающем душу месте: офисе, фабрике или в поле. Восемь часов в день, пока не состаритесь. А уж тогда... Только тогда вам разрешат остаться дома и трепаться о том, какой потрясающей жизнью вы жили последние пятьдесят лет, полируя бамперы машин, да, и нарежьте мне бланманже, будьте добры, а то у меня руки немного того...
А вот женщины еще только начинают осваивать “серьезную”, на полный рабочий день службу. Им еще не открылась вся мерзость такого времяпрепровождения. Кроме того, нравится вам это или нет, у них всегда есть за душой “вечное” разрешение на отгул, хотя вы наверняка окрестите меня крайне правым шовинистом за само упоминание об этом. Когда пройдет радость новизны и Дженнифер надоест посылать мне по шестнадцать напоминаний в день, ей просто нужно будет с кем нибудь переспать, и... “прощай, работа”, “привет, кофе по утрам и прогулки в парке”. А также: “Дорогой, по дороге с работы, будь добр, купи удлинитель. Я хочу переставить телевизор в сад”. Таковы факты. Женщины могут и рожают детей. А мужчины – нет. Если бы мужчины могли, я бы стоял сейчас, наклонившись над столом, и Хассим показал бы все, на что он способен, – пистолет там у него или не пистолет. Вот мы и вернулись к моему утверждению и Сьюзиному крючкотворству.
Как я уже говорил, ее раздражал наш маленький мозговой центр, ей претила сама мысль о такой потере времени. Откуда здесь взяться большому, истосковавшемуся по нашей любви негру с пистолетом? Так почему же нам неймется, и мы неизбежно пять дней в неделю обсуждаем эту тему? От непонимания у нее начинали кипеть мозги. Само по себе это было неплохо, особенно с точки зрения Дона. Он вел невыносимо жалкую борьбу с женщиной, превратившей последние несколько лет его жизни в одно большое унижение. А почему она превратила последние несколько лет его жизни в одно большое унижение? Я уже объяснял. Потому что она была сукой. Сукам так и положено себя вести. Мы все это знаем. Возможно, сам Дон здесь ни при чем, просто он парень, а она – склочная старая сука. Не могу говорить наверняка, но готов побиться об заклад, что с ней плохо обращались, а расплачивался за все – Дон. Не очень то мило, не очень то честно со стороны Сьюзи. А она и не была ни честной, ни милой! Она была сукой. Картина ясна?
– В один прекрасный день мы придем, а вы тут валяетесь в обнимку по всей комнате... – припечатала нас Сьюзи.
– Людям, живущим в стеклянных домах, не стоит швыряться камнями, – осадил ее Толстый Пол, а потом добавил: – Особенно лесбиянкам вроде тебя – ты ведь занималась этим с другими бабами.
– Ну наконец то! Я очень довольна своей сексуальной жизнью, благодарю. Похоже, я тут такая одна единственная. Потому что вы все – унылое стадо пидорасов!
– Ты остановись на чем нибудь одном! Или мы стадо расистов, или стадо гомосеков! Вряд ли мы можем быть и теми, и другими, – сказал Дон.
– Ты сделал те страницы? – огрызнулась Сьюзи, демонстрируя свою власть и давая понять, что недовольна участием Дона в общей беседе.
Дон не ответил. Он на мгновение задержал на ней взгляд, потом скрипнул зубами и вернулся к работе. Он не ответил на вопрос, хотя Сьюзи ответ и не требовался – ей лишь нужно было поставить его на колени. Все мы это видели и переживали за Дона.
Вернувшийся из туалета Пэдди, который, единственный из нас, занимал равное с ней положение, спросил у Сьюзи, почему она вечно делает втык Дону, а Хейзл все сходит с рук.
– Спите вы вместе, что ли? Если да, то не надо этого так выпячивать!
Хейзл, которая до сих пор оставалась более или менее в стороне, принялась все отрицать.
– Как можно быть такими любопытными! Конечно, нет, придурок несчастный! Чего вы все до меня докопались? Я вам ни слова не сказала, каждый раз одно и то же, онанисты недоразвитые...
Она разорялась еще некоторое время, а я не мог не заметить уязвленного выражения на лице Сьюзи, для которой такая бурная реакция выглядела хуже пощечины. Этого то Пэдди, судя по всему, и добивался.
– ... трахайтесь сколько влезет, а меня увольте! – не унималась Хейзл, словно от этого зависела вся ее жизнь.
Так так, что то там должно быть. Я решил при случае попытаться и все у Хейзл выведать (при помощи алкоголя, когда она зайдет в паб).
– Эй, что то тут не так! – сказал Пэдди. – Я то не против. Как говорится, живи сам и дай жить другим. Будь я бабой, я бы, возможно, тоже стал лесбиянкой.
– Я не лесбиянка! – настаивала Хейзл.
– Как и я, – откликнулась Сьюзи.
– Ну ладно, бисексуалка. Какая разница?
– Разница есть. Я не то и не другое – я просто сплю с кем хочу. Зачем исключать из своей постели половину населения?
– Я так и понял, – перебил ее Мэтт.
– Знаете, на вас жалко смотреть! Как с такими узкими взглядами можно работать в порнографии?! Чем вы лучше тех идиотов на стройках и фабриках? Самые настоящие консервативные неандертальцы! – говорила нам Сьюзи. – Интересно узнать, что такого страшного в том, чтобы переспать с другим мужчиной? Только без всяких там пистолетов и миллионов.
– Отвали... – сказал Пэдди, закуривая.
– Да почему? Почему “отвали”? Вы хоть задумывались, как это? Я серьезно! Задумывались? Вам что, совсем неинтересно? Хоть чуть чуть?
– Ни капельки, – ответил Мэтт, которому вторило всеобщее “исключено!”.
– Как вы можете знать, что вам это не нравится, если вы ни разу не пробовали?
– Это вам, лесбиянкам, хорошо. То есть, извините, не лесбиянкам, а би как вас там. Вы только почем зря друг дружку вылизываете, а нам будут вставлять в задницу большой пребольшой... Да да, он самый, – объяснил Пэдди.
– Ага, большой и черный! – крикнул я со своего места.
– Ну и что? У мужчин там главная эрогенная зона. Попробуйте, и вам обязательно понравится.
– Говоришь со знанием дела, да? – спросил Пэдди.
– У нас не так. Главная эрогенная зона у женщин находится в другом месте.
– Хорошо устроились! – сказал Мэтт. – Значит, пока мы все запасаемся снадобьями от боли в жопе и утираем слезы, вас где то там, среди полей, нежно похлопывают по локтю.
– Это вовсе не так больно, – подняла голову Мэри.
– Мэри, ты ведь не...
Джеки даже выговорить не могла столь ужасное предположение.
– Ага, обожаю. А что, ты ни разу не пробована?
– Не пробовала и не собираюсь. Какой ужас! У этого места совсем другое предназначение!
– Как и у рта, но мне и туда нравится!
– Эй! Мэри – это вечеринка в одном теле! – выкрикнул Толстый Пол, а я вспомнил о предложении Говарда и Клэр. – Давайте заныривайте!
– Всегда рада! – хихикнула Мэри.
– Вот видите! У вас двойные стандарты! – продолжала нудеть Сьюзи. – Мэри может, а вы даже попробовать не хотите!
– Поостынь, – сказал Хассим. – У меня была как то баба, которая так и сделала, пока мы с ней трахались. Она все время засовывала мне в задницу палец и приговаривала, что мне понравится. В конце концов я ей разрешил.
– А... Ну и как? – спросил Пэдди.
– Как если бы кто нибудь засунул палец тебе в задницу, – ответил Хассим.
– Понятно... – задумчиво кивнул Пэдди.
– При чем тут палец? – возмутилась Сьюзи. – Ничего общего.
– На ней были перчатки для игры в крикет, – подсказал Дон, чем привлек сердитое внимание Сьюзи.
– Будь добр! У нас серьезный разговор.
– Небольшая поправка, – вклинился Пэдди. – Это у тебя серьезный разговор. Все остальные валяют дурака.
– Да! Да! – Ее терпение стремительно иссякало. – Знаете что... Не понимаю даже, из за чего я так разволновалась и зачем трачу на вас время! По моему, вы вообще не способны на серьезный разговор, поэтому то ничего у вас в жизни не получится! Вы превратитесь в жалких одиноких стариков, с которыми никто не захочет общаться, потому что вы не можете быть серьезными!
Это и есть женская логика. Кажется, я уже сталкивался с чем то подобным... Точно! В разное время, с разными девушками. Насколько я понял, имелось виду следующее. Раз мы целыми днями валяем дурака, прикалываемся и хохочем, то никто не захочет уделить нам и минутки, заранее зная: серьезные, важные темы (”чувства”, “отношения”, “надежда на будущее”) будут забыты ради шуток о рукоблудии. Мы не хотим смотреть на холодные истины прямо и трезво – чему же тут учиться? Ведь окружающим нужна правда, нужны ответы на всякие вопросы...
Я все понимаю и уже почти соглашаюсь, меня останавливает только одно. Сотни и сотни тысяч парней в этой стране – и на севере, и на юге – проводят жизнь, как и мы, в дурацких разговорах. Значит, нам будет с кем поговорить, разве не так? Нам не придется сидеть за кухонным столом и обсуждать проблемы воспитания детей со всякими безрадостными брюзгливыми тетками. Вместо этого мы отправимся в паб, где будем с утра до вечера разыгрывать друг друга или болтать о футболе. А мне большего и не надо.
– Зачем тебе серьезные разговоры? Что в них такого замечательного? – спросил Пэдди. – Мы ж тут не рак лечим, елки палки, а порножурналы издаем! Чего страдать то? Ничего ты этим не добьешься. Встряхнись! Радуйся жизни, пока дают! Нам и так будет о чем побеспокоиться – не пройдет и нескольких лет, вот увидишь...
– Правда? И о чем же? – поинтересовался Мэтт.
– Ну, старость там, болезни, третья мировая война... Все это грядет, так что незачем высматривать, о чем бы таком пострадать. Оно само нас найдет.
– Нас ждут неприятности именно потому, что их никто не хочет обсуждать! Все очень заняты шутка ми, а серьезные вопросы остаются без внимания! – воскликнула Сьюзи.
Она словно не могла поверить, что мы не в состоянии понять столь элементарные вещи!
– Разве чей то член в заднице у Годфри способен развязать третью мировую войну? – спросил Дон.
Не без основания спросил, как мне кажется.
– ТЫ СДЕЛАЛ ТЕ СТРАНИЦЫ? – завопила Сьюзи в ответ.
На секунду другую стало тихо: все переваривали услышанное. И тут Дон взорвался.
– НАСРАТЬ! НА ВСЕ! НАСРАТЬ! Я больше не могу! Заколебала! Заколебала! – орал он, вскочив с места.
В какой то момент мне показалось, что он сейчас перепрыгнет через стол и бросится на нее. Вместо этого Дон уставился Сьюзи прямо в глаза и прошипел, вкладывая в свое заявление весь яд, какой у него только был:
– Ты... пр р росто... мр р разь...
Он буквально выплевывал каждое слово. Потом, взглянув на перепуганную Хейзл, добавил, словно только что сообразив:
– И ты мразь.
Дон схватил сумку и начал запихивать туда личные вещи, не переставая бушевать, что это выше человеческих сил, что свяжешься с вами, лесбиянками, женщин на всю жизнь разлюбишь, а единственное, что оправдывает их существование, – это что они смертны и однажды умрут, так почему бы им не сделать доброе дело и не утопиться в Темзе, что может быть лучше, и так далее, и так далее, и так далее...
– Я не лесбиянка! – возразила Хейзл.
– А зря! Что таким гладильным доскам делать в порножурнале – непонятно!
– Все, все, достаточно! – сказала Сьюзи, обретя наконец голос. – Садись и принимайся за работу, а то получишь письменное предупреждение!
Дон только что не рассмеялся.
– Я увольняюсь! Пиши все, что хочешь, и посылай это мне на дом, потому что я здесь больше не работаю.
– Ты ошибаешься. Просто взять и уйти – нельзя. Об уходе положено предупреждать за месяц.
– Посмотри на меня, – сказал он, надевая плащ.
– Дон, подожди! Давай успокоимся и поговорим.
– Ты – сука. Ты – сука. Ты – сука. Больше мне нечего сказать. Ты – сука, и лесбиянка, и редкостная сука, и хватит с меня!
– Думаешь, мне больно? – спросила Сьюзи.
– “Больно”? Молчала бы! Будь ты мужиком, я бы тебе сейчас зубы в глотку вогнал! А может, я так и сделаю! Да иди ты... Ты не стоишь даже этого. Ты – пустое место. Ты сука и никем другим уже не будешь. А ты, – крикнул он сидящему рядом со мной Роджеру, – ты – унылый старый козел!
Озадаченный Роджер поднял голову. Он то тут при чем? За день ни слова не проронил.
– А будь здесь Монти или Толдо, я и им бы сказал, что они козлы, но их нет. Подождите ка, я им оставлю записки. Хейзл, дай мне этих липких листков.
Хейзл повиновалась. Дон написал каждому по коротенькой прощальной записке и наклеил их на мониторы.
– Вот так. А остальных я приглашаю на прощальную пьянку, которая состоится в “Аббате” примерно через тридцать секунд. Прихватите с собой кошельки – они вам понадобятся.
Сьюзи сделала последнюю отчаянную попытку удержать его. В другой ситуации она бы только обрадовалась, заяви Дон об уходе и исчезни из ее жизни навсегда, но только без шума (подозреваю, на это она и рассчитывала). А вот такой неожиданный уход мог сказаться на ее репутации самым неблагоприятным образом.
– Подожди. Подожди минутку. Ты только подумай о том, что сейчас делаешь. Ты взволнован, сердит, наговорил тут всякого... Не важно. Мне все равно. Давай просто сядем, обсудим сложившуюся ситуацию и найдем какое нибудь решение. Если не ради меня, то ради журнала.
Дон уставился на нее, не убежденный ни на йоту. Она столько раз пугала его увольнением!.. Он как то признался мне, что чувствует себя обитателем камеры смертников. И вот он сам пристегивается к электрическому стулу, а Сьюзи хочет в последнюю минуту отменить казнь. Зачем? Чтобы через три недели его мучений самой дернуть за рубильник? Дон слишком хорошо это понимал. И не доставил ей такого удовольствия. Это было его решение, его судьба, и если он смог подгадить и тут – что ж, у него есть еще один повод для ухода.
Для того чтобы завершить этот разговор, проделавший полный круг, у Дона нашлось ровно пять слов:
– Засунь его себе в жопу.
