ЗДЕСЬ ТОЖЕ ВОДЯТСЯ ТИГРЫ
Чарлзу стало совсем невтерпеж.
Уже не имело смысла убеждать себя, что он сможет дотянуть до перемены. Мочевой пузырь исходил криком, и мисс Берд заметила, что он ерзает на стуле.
В начальной школе на Акорн-стрит в третьем классе преподавали три учительницы. Мисс Кинни, молодая пухленькая блондинка, за которой после занятий заезжал дружок на синем «камаро». Миссис Траск, плоская, как доска, которая заплетала волосы в косички и оглушительно смеялась. И мисс Берд.
Когда Хэл Шелбурн увидел то, что его сын Дэнис вытащил из заплесневевшей картонной коробки, задвинутой в самый угол чердака, его охватило такое чувство ужаса и тревоги, что он чуть не вскрикнул. Он поднес ладонь ко рту, как будто пытаясь запихнуть крик обратно… и тихонько кашлянул. Ни Терри ни Дэнис ничего не заметили, но Питер
На первый взгляд компьютер напоминал текст-процессор «Wang»: по крайней мере клавиатура и корпус были от «Wang”-а. Присмотревшись же внимательнее, Ричард Хагстром заметил, что корпус расколот надвое (и при этом не очень аккуратно – похоже, его пилили ножовкой), чтобы впихнуть чуть большую размером лучевую трубку от IBM. А вместо гибких архивных дисков этот уродец комплектовался пластинками, твердыми как “сорокапятки», которые Ричард слушал в детстве.
С залитой майским солнцем улицы Гэриш шагнул в полумрак общежитского холла; глаза его не сразу приспособились к смене освещения, и бородатый Гарри показался призраком, бестелесным голосом:
– Вот сука, а?! Ты представляешь, что это за сука?!
– Да, – произнес Гэриш, – это было действительно сильно. Теперь он мог разглядеть бородатого: тот чесал угреватый лоб, на носу и щеках поблескивали капельки пота. На нем были сандалеты и рубашка со значком, оповещавшим мир, что Хоуди Дуди – извращенец. Бородатый ощерился, выставив неровные желтые зубы:
В 1927 году мы играли в одном из торгующих спиртными ресторанчиков Моргана в Иллинойс, оттуда до Чикаго миль семьдесят. Глухая провинция, миль на двадцать в округе не сыщешь другого порядочного города. Но и здесь хватало фермеров, которым после жаркого денька в поле страсть как хотелось что-нибудь покрепче «Мокси» и девочек, которые любили попрыгать под джаз со своими липовыми ковбоями. Попадались и женатые (уж их-то всегда отличишь; могли бы и не снимать колец) – они удирали подальше от дома, туда, где их никто не знает, чтобы покрутить со своими не вполне законными лапочками.
Пикник начался. Он удался, всего было вдоволь: напитки, шашлык, превосходный салат и особая приправа Мэг. Начали они в пять. Сейчас было уже восемь тридцать, и почти стемнело. В большой вечеринке к этому времени обычно делается довольно шумно, но это не была большая вечеринка. Их было только пятеро: литературный агент и его жена, знаменитый молодой писатель и его жена, а также редактор журнала, которому было немного за шестьдесят, но выглядел он старше. Редактор пил только содовую. Агент сказал писателю перед приездом редактора, что когда-то тот чуть не стал алкоголиком. Но сейчас эта проблема исчезла, и вместе с ней исчезла его жена. Вот почему их было только пять, а не шесть.
Нет больше
Ни выхода и ни входа.
Дверь, что окрашена белым,
хлопала – ветром било.
Все хлеще и хлеще.
Кто-то стоит на пороге -
в черном плаще,
горло его согрето
тонкою сигаретой.
Зря только время тратит -
его приметы -
в моем дневничке.В тетради.
Выстроились адресаты -
змеею.Криво.
Рыжею кровью
красит их лица
свет от ближнего бара.
Свет продолжает литься...
Нет больше
ни выдоха и ни вдоха.
Если я сдохну,
если я скроюсь из виду,
если я больше не выйду,
мой ангел – а может, черт -
отправит мой дневничок
в Лэнгли, что в штате Виргиния.
Стены пропахли джином,
свет пролился потоком,
ветры его сотрясали...
БЫЛО – пятьсот адресатов
по пятистам аптекам.
Были блики да блоки.
Было – пятьсот блокнотов...
В черном. Готов. Глуп.
И огонек – у губ.
Город – в огне...
Страх потечет реками.
Кто там стоит у рекламы,
думает обо мне?
Долго. Мучительно долго.
В комнатах дальних – дольних? -
люди меня воспомнят.
Воспой мне
о жарком дыханье смерти
в звонках телефона,
о телефонной сумятице,
о проводной смуте...
Видишь, как просто?
Там – одинокий кабак на перекрестке.
Там, чередою столетий,
в мужском туалете
хрипит запоротый рок,
и в руки – из рук -
в круг -
ползет вороненая пушка,
и каждая пуля-пешка
носит мое имя.
Ты говорил с ними?
Их накололи.
Им не сыскать мое имя
в чреде некрологов.
В их головах – муть,
им не найти мою мать,
она скончалась.
Стены от крика качались.
Кто собирал пробы,
точно с чешуйчатых гадов,
с моих петляющих взглядов,
со снов моих перекосных,
со слез моих перекрестных?
Свет невозможно убрать...
А среди них – мой брат.
Может, я говорил?
Что-то не помню...
Брат мой все просит
заполнить бумаги его жены.
Она – издалека,
начало ее дороги -
где-то в России...
Вы еще живы?
Вас ни о чем не просили!
Слушай меня, это важно,
прошу, услышь...
Ливень падает свыше,
с высоких крыш.
Капли – колючее крошево,
серое кружево.
Черные вороны сжали
ручки зонтов черных.
Болтают... слушай, о чем они?
Пялятся на часы.
В воде дороги чисты.
Долго лило – острые струи мелькали.
Когда завершится ливень,
останутся лишь глаза -
как монетки мелкие.
Останется ложь.
Подумай – стоит стараться?
Вороны – черные.
Вороны эти ученые -
у ФБР на службе.
Вороны – иностранцы,
все это очень сложно.
Лица манили,
но я обманул их -
я из автобуса выпрыгнул.
Один. На ходу. Без денег.
Там, среди дымных выхлопов,
таксист-бездельник
поверх газеты измятой
прошил меня взглядом,
глянул – словно сглодал.
Я – ошалевший, измотанный.
Кану,
как камень.
Сверху -соседка.
Ушлая старая стерва,
седина – на пробор...
Ее электроприбор
жрет свет моей лампы,
мне уже трудно писать.
Мне подарили пса:
пятнистые лапы -
да радиопередатчик,
вживленный в нос.
Мистика.
Прямо с моста
я столкнул пса вниз -
на двадцать шесть пролетов...
Вот, написал про это.
(Ну-ка, назад, проклятый!
Живо – назад!
Я видел высоких людей -
гляди,
больше не будет .проколов.)
В закусочной пол
пел
старые блюзы-хиты.
Официантка – хитра:
твердит, что бифштекс солили.
Да мне ли не знать стрихнина!
Горький тропический запах
не заглушить горчицей,
попритуши-ка запал,
стоит ли горячиться?
От горизонта,
от гор
ночью пришел огонь.
Видишь, как дым – нимбом -
сереет в небе?
Ночью все мысли смяты,
то ли это!
Кто-то безликий – смутный-
по трубам отстойника столько
плыл к моему туалету...
Слушал мои разговоры
сквозь тонкие стены-
стены вращали ушами,
стены дышали,
стены давили стоны.
Видишь – следы рук
фаянс испачкали белый?
Время стянулось в круг,
все это вправду было...
День переходит в вечер,
красным горит по сгибу:
Мне позвонят – я уже не отвечу.
Не телефон – гибель!
Бог посылал грозы -
люди швыряли грязью.
Грязью залили землю,
больше – ни солнца ни зелени,
лишь крики боли.
Они научились врываться,
у них – винтовки да рации.
У них – ни заминки в речи,
им объясняют врачи,
как будет эффектнее трахаться.
Прикинь, как сладко:
в лекарствах у них – кислотка,
в лечебных свечках – «снежок».
Кто там. с ножом,
рвется – прогнать солнце?
Пусть только сунется!
Дорога моя – все уже,
дела – не в лад.
Я облекаюсь в лед,
не помню – я говорил уже?
Лед ослепляет подлые инфраскопы,
слежка выходит за скобки...
Вот – наклонилось к закату
индейское лето.
Произношу заклятья,
ношу амулеты.
Золою
засыпаны залы.
Вы полагаете – взяли?
К черту!
Я ж вас прикончу в секунду.
Я ж вас попалю за черту -
четко!
Любовь моя, будешь кофе?
...Небо – как кафель,
моя усмешка – как грим...
Нет у меня в ходу ни имени,
ни выхода и ни входа.
Кто-то стоит,
согретый горечью сигареты.
Не помню – я говорил?
От Хорликовского университета в Питсбурге до озера Каскейд – сорок миль, и хотя в октябре в этих местах темнеет рано, а они сумели выехать только в шесть, небо, когда они добрались туда, было еще светлым. Приехали они в «камаро» Дийка. Дийк, когда бывал трезв, не тратил времени зря. А когда выпивал пару пива, «камаро» у него только что не разговаривал.
За окном был морозный вечер, часы пробили восемь, и вскоре мы все перебрались в библиотеку, прихватив с собой бокалы, которые Стивенс не забывал вовремя наполнять. Довольно долго тишину нарушали только треск огня в камине, отдаленное постукивание бильярдных шаров да вой ветра. Но в доме номер 249В было тепло.
– В том году мы его переносили; ну и намучались же, однако! – говорил мистер Карлин, пока они взбирались по ступеням. – Перетаскивали, конечно, на руках, иначе и нельзя. Мы застраховали его от повреждения у Ллойда, прежде чем выносить из комнаты… Единственная компания, которая стала страховать на указанную нами сумму.
Космический корабль Федерации «Эй-Эс-Эн/29» [Эй-Эс-Эн (ASN) – Atomic Strike Net, сеть подразделений. задействованных для нанесения ядерного удара] упал с небес и разбился. Спустя какое-то время из треснувшего пополам корпуса, словно мозги из черепа, выползли два человека. Сделали несколько шагов, а затем остановились, держа шлемы в руках и оглядывая то место, где закончился их полет.
Ты любишь?
Я слышу, как ее голос спрашивает это – иногда я все еще слышу его. В моих снах.
Ты любишь?
Да, отвечаю я. Да – и истинная любовь не умирает.
***
Не знаю, как объяснить это, даже сейчас. Не могу сказать вам, почему я все это делал. И на суде не мог. И тут есть много людей, которые спрашивают, почему. Психиатр спрашивает. Но я молчу. Мои уста запечатаны. Только не здесь, в моей камере. Здесь я не молчу. Я просыпаюсь от собственного крика.
И так, мы тащимся в школу.
Зевотою сводит скулы.
Ты спросишь – какие уроки?
Мы – два урода-отрока,
Руки как крюки.
Вот она. Улица Фруктов, -
Ты смотришь мимо,
Губы упрямо сжаты...
Деревья стоят желтые,
Листву разносит на мили.
Листва гниет под стеной.
Рюкзак – у тебя за спиной.
У солнца – фруктовая кожица.
Прохожие хмурятся.
И тень твоих ног – ножницы -
Не режет улицу.
Ты говоришь: школьники – фрукты.
Круто!
Взрываемся смехом.
Все наезжают на ягоды -
Уж больно мелкие.
Бананы по коридорам стоят патрулями.
Вот к школе мы подрулили.
(Опавшей листвы запах.)
И у тебя в глазах
Я увидел внезапно
Персики – у доски,
Яблоки – на тусовках...
Школьники брызжут соком
В припадках тоски.
У груш – торчащие уши.
Арбузы – такие копуши,
Сплошь толстяки да мямли,
Для всех обузы.
Ты – говоришь – ты арбуз,
Я говорю – да мало ли...
Слова приносят беду.
Я тоже порассказал бы,
Да вот – не буду.
А мог бы ведь и про то,
Как парни-арбузы пугаются:
Трудно застегивать пуговицы
На собственных же пальто;
Сливы приходят на помощь...
Я бы сказал – а помнишь,
Как здесь, вот на этой улице,
Украл я твое лицо?
Ношу на своей роже,
Оно изрядно поношено -
В ухмылке растянуто.
Знаешь – мы скоро расстанемся,
Такой вот мрак.
На улице пусто.
Знаешь, а умирать -
Не простое искусство.
Но я-то учусь быстро,
Конец – близко.
А ты на белом листе
Напишешь свое имя.
Минуты летят – черт с ними.
Несутся туда,
Где – между Теперь и Тогда -
Смываемся мы с уроков,
Плетемся по Улице Фруктов -
Джинсы в заплатах,
Где ветер нас оплетает
Сетью осеннего злата,
Что, в общем, ужасно банально-
Сказал, и сам же не верю.
И чуть подальше
Сурово ведут бананы
Последний арбуз опоздавший
В высокие школьные двери...
Рано или поздно в процессе обучения у каждого студента-медика возникает вопрос. Какой силы травматический шок может вынести пациент? Разные преподаватели отвечают на этот вопрос по-разному, но, как правило, ответ всегда сводится к новому вопросу: Насколько сильно пациент стремится выжить?
Мама Джорджа пошла к двери, но остановилась у порога и, поколебавшись, вернулась. Она взъерошила волосы сыну:
– Я не хотела бы, чтоб ты волновался. Все будет в порядке. И Бабуля тоже.
– Конечно, все будет о’кей. Передай Бадди, чтобы держал хвост пистолетом.
– Что-что, извиняюсь?
– В те дни Протока была шире, – сообщила Стелла Фландерс правнукам в последнее лето своей жизни, то самое лето, по прошествии которого ей стали являться призраки. Дети слушали старушку, широко открыв глаза, и даже ее сын. Олден, что-то строгавший на крыльце, повернулся к ней. Случилось это в воскресенье, а по воскресеньям Олден не выходил в море, сколь бы высоко ни поднималась цена на выловленных им омаров.
|
