Добро пожаловать на перепутье судьбы, где открываются по Слову таинственные двери в иные миры, а будущее, предсказанное великой колодой Таро, может быть изменено, но иена тому будет страшной. Добро пожаловать на дальние Тропы Лучей, что соединяют порталы, ограничивающие Срединный Мир! Но берегись - ибо в тех краях живы древние боги и кровавые порождения Мрака, люди жестоки и вероломны, магия сильна и ужасна, и трудно отличить друга от врага на пути к дальней Темной Башне...

Страница писателя: Кинга Стивена    Скачать книгу Колдун и кристалл: doc | fb2 | txt

«Колдун и кристалл» – четвертая книга долгого повествования, навеянного поэмой Роберта Браунинга «Чайлд Роланд к Темной Башне пришел».

В первой книге, «Стрелок», рассказывается о том, как Роланд из Гилеада преследует и наконец настигает Уолтера, человека в черном, который обманом завоевал дружбу его отца, но на самом деле служил Мартену, великому колдуну. Настигнуть Уолтера для Роланда не цель, а лишь средство к достижению цели: Роланд хочет добраться до Темной Башни, где надеется остановить ускоряющееся разрушение Срединного мира, а, возможно, и повернуть его вспять.

– ЗАГАДАЙ МНЕ ЗАГАДКУ, – попросил Блейн.

– Да пошел ты, – ответил Роланд, не повышая голоса.

– ЧТО ТЫ СКАЗАЛ? – В своем изумлении голос Большого Блейна стал на удивление схож с голосом его близнеца.

– Я тебя послал, – пояснил Роланд, – но, если это выражение ставит тебя в тупик, Блейн, растолкую. Нет. Мой ответ – нет.

Город Кандлтон не умер, пусть и разрушенный, отравленный, радиоактивный. Прошли столетия, но в нем по-прежнему теплилась странная жизнь: жуки размерами с черепах, птицы, похожие на маленьких бесформенных дракончиков, несколько спотыкающихся роботов, которые бродили между разрушенными домами, словно стальные зомби, с поскрипывающими шарнирами, поблескивающими глазами-объективами.

Сюзанна взглянула на карту-схему маршрута и увидела, что зеленая точка, отмечающая их местоположение, находится на полпути между Кандлтоном и Рилейей, следующей остановкой Блейна. Да только кто собирается останавливаться? – подумала она.

Оторвав взгляд от карты-схемы, она повернулась к Эдди. Тот все еще изучал потолок салона для баронов. Она подняла голову и увидела квадрат, не иначе как люк (но в таком чуде техники, как говорящий поезд, решила Сюзанна, он должен называться покруче, какой-нибудь «аварийный выход»). На люке краснела, простенькая пиктограмма, изображающая человека, вылезающего из поезда. Сюзанна попыталась представить себе, что будет, если она, следуя нарисованной инструкции, вылезет через люк на скорости восемьсот миль в час. Перед ее мысленным взором предстала женская голова, сорванная с шеи, как цветок со стебля. Она увидела, как голова проносится вдоль крыши салона для баронов, стукнувшись о нее разок, и исчезает в темноте с вытаращенными глазами и растрепанными волосами.

Еще три минуты они перешептывались, а Сюзанна и Джейк листали книгу «Загадки…» (Джейк сказал, что себе он уже выбрал). Потом Роланд прошел к переднему торцу салона и приложил руку к яростно горящему красному прямоугольнику. Тут же возникала карта-схема маршрута. С непрозрачными стенами они по-прежнему не ощущали никакого движения, но зеленая точка заметно приблизилась к Рилейе.

– Ну, не знаю, покажется ли она тебе трудной, но я считаю, что эта загадка – не подарок. – Ответа он, кстати, не знал, потому что кто-то выдрал страницы с ответами из книги «Загадки, шарады и головоломки для всех и каждого», но не думал, что это имеет хоть какое-то значение. Установленные правила не требовали от них знания ответов.

Джейк не знал, трудными или легкими покажутся Блейну десять последних загадок из его книги, но сам полагал их очень сложными. Разумеется, напомнил он себе, он – не думающая машина, в распоряжении которой гигантские компьютеры. Он мог лишь одно – загадать эти загадки. Бог ненавидит трусов, как иной раз говаривал Эдди. Если Блейн правильно ответит на эти десять, он предложит загадку Эрона Дипно о Самсоне (Из ядущего вышло ядомое, и так далее). Если и тут он потерпит неудачу, тогда… черт, что тогда делать, он не знал, просто понятия не имел, что ему тогда делать. Правда в том, подумал Джейк, что я спекся.

Роланд едва заметно кивнул Сюзанне, потом повернулся к переднему торцу салона, чтобы порадовать Блейна следующей загадкой. Но не успел открыть рот, как Джейк почувствовал, что его потащило вперед. Вот оно, наглядное проявление законов физики, подумал он. Когда поезд мчался с постоянной скоростью, движения не ощущалось, но торможение тут же дало о себе знать.

Роланд сел по другую сторону прохода от Джейка, медленно потер правой рукой щетину на правой щеке, тем подсознательным жестом, который появлялся у него в минуты усталости или сомнений.

– Мои загадки иссякают.

Джейк в удивлении повернулся к нему. Стрелок загадал компьютеру порядка пятидесяти загадок, без специальной подготовки это немало, но Джейк полагал, что Роланд знает их гораздо больше, учитывая, что в Гилеаде, где он вырос, им придавалось такое большое значение…

Сюзанна зачарованно наблюдала, как зеленая точка приближается к Дашервиллу, минует его и продолжает движение по последнему отрезку маршрута, к конечному пункту. Скорость точки подсказывала, что на аккумуляторах монопоезд движется чуть медленнее, и ей показалось, что лампы в салоне для баронов горят не так ярко, но она не верила, что эта разница имеет хоть какое-то значение. Блейн мог ехать до Топики со скоростью шестьсот, а не восемьсот миль в час, но последних его пассажиров ожидал один и тот же исход – Блейн все равно размажет их по стенке.

Эдди Дин, который не знал, что Роланд иногда держит его за ка-мей, то есть за дурачка в их ка-тете, слышал все и одновременно ничего не слышал, видел все – и ничего не видел. С начала состязания если что и произвело на него впечатление, так это огненные стрелы, вылетевшие из глаз каменных псов. Прикрывая глаза от нестерпимого блеска лучей, он думал о Портале Луча и Поляне Медведя, о том, как он приложил ухо к земле и услышал далекое урчание могучих механизмов.

Зеленая точка приближалась к Топике, и Джейк впервые ощутил легкую вибрацию… словно поезд превысил предельную скорость, при которой амортизаторы могли полностью компенсировать возникающие возмущения. Стены и потолок «баронского» салона оставались непрозрачными, но Джейк и так мог представить себе пролетающие мимо окрестности. Блейн на всех парах мчался через бесплодные земли к тому месту, где заканчивался Срединный мир. Без труда представил себе Джейк и стальные упоры в конце монорельса. Выкрашенные в чередующиеся желтую и черную полоски. Он не знал, откуда ему это известно, но нисколько не сомневался, что так оно и есть.

Сидя и слушая, как Джейк загадывает последние свои загадки, Эдди размышлял над рассказом Роланда о ярмарочном гусе. Потом мысли его вернулись к Генри, проследовав из пункта А в пункт В по загадочной тропе ассоциативного мышления. Или, если угодно, маршрутом «фанс-берд [Bird – птица (англ.).] эйрлайнз»: от гуся – к индейке. Он и Генри как-то раз заговорили о том, чтобы завязать с героином. Генри заявлял, что заморозка (по его терминологии – стать замороженной индейкой) – не единственный способ. Можно просто остыть (стать холодной индейкой). Эдди спросил, а как назвать того, кто только что ввел себе убойный передоз? И Генри не задумываясь ответил: Его надо называть пережаренной индейкой. Как они тогда смеялись… но теперь, по прошествии времени, странного времени, если говорить о последних событиях, получалось, что поводом для смеха был не кто иной, как младший из братьев Дин, а также новые друзья младшего брата. Выходило, что именно им уготована роль пережаренной индейки, точнее, пережаренного призового гуся.

– ГОВОРИ, ЭДДИ ИЗ НЬЮ-ЙОРКА.

Эдди не успевал сказать остальным, чтобы они приготовились ко всяким неожиданностям, но, судя по их лицам, в этом не было необходимости. Эдди забыл о них и сосредоточился на Блейне.

– Что это такое, о четырех колесах и воняет?

– ГОРОДСКАЯ МУСОРОВОЗКА, КАК Я УЖЕ ГОВОРИЛ. – Неодобрение… или неприязнь? Да, похоже, голос пропитан и тем и другим. – ТЫ ТАК ГЛУП ИЛИ НЕВНИМАТЕЛЕН, ЧТО ЭТОГО НЕ ПОМНИШЬ? ЭТО ЖЕ ПЕРВАЯ ЗАГАДКА, КОТОРУЮ ВЫ МНЕ ЗАГАДАЛИ.

Перестало скрипеть и под полом. Впереди что-то грохнуло, а потом все стихло и там. Роланд почувствовал, как его мягко потащило вперед, и уперся в стену свободной рукой, чтобы не потерять равновесия. Тело поняло, что происходит, раньше головы: двигатели Блейна сдохли. И теперь они просто скользили по рельсу. Но…

– Первая помощь подождет. – Эдди обнял Джейка за плечи и повел к лестнице. – Сможешь забраться?

– Да. Но я не смогу взять Ыша. Роланд, возьмешь его?

– Да. – Роланд подхватил Ыша и засунул за пазуху, как и в тот раз, когда спускался в подземелье, преследуя Джейка и Гашера. Ыш таращился на Джейка блестящими, с золотистыми ободками глазами. – Поднимайся.

Джейк стоял на чуть покосившейся крыше Блейна Моно и смотрел на юго-восток, вдоль Тропы Луча. Ветер ерошил его волосы (теперь довольно-таки длинные, с такими в школу Пайпера определенно не пустили бы), сдувал назад, с висков и лба. Глаза мальчика изумленно раскрылись.

Джейк не мог сказать, что ожидал увидеть, – возможно, более маленький и провинциальный аналог Лада, но он и представить себе не мог, что увидит предмет, торчащий над вершинами деревьев соседнего парка. Синий навес, особенно яркий на фоне серого осеннего неба, укрывал от осадков зеленый дорожный указатель, на котором значилось:

Они его поймали, подхватили на руки, уберегли от падения. Стрелка бросило в жар от чувства вины и презрения к себе. Что он такого сделал, чтобы его оберегали с таким рвением? Всего лишь жестоко вырвал из привычной жизни, точно так же, как садовник вырывает с грядок сорняки.

Он попытался сказать им, что с ним все в порядке, что они могут отойти, что он в норме, но ни слова не сорвалось с губ. Этот ужасный вибрирующий звук перенес его в далекое прошлое, в каньон к западу от Хэмбри. Дипейп, Рейнолдс и старый хромоногий Джонас. Но более всего он ненавидел женщину с холма, черной ненавистью, на какую только способен очень молодой мужчина. Да, теперь ему не оставалось ничего другого, он мог только ненавидеть. Тогда у него разбилось сердце. И теперь, по прошествии стольких лет, ему вроде бы открылась истина: разбитые сердца склеиваются вновь, и ничего ужаснее не может выпасть на долю человека.

Сказать оказалось легче, чем сделать. В отличие от Колыбели Лада конечная станция, к которой подкатил Блейн, располагалась на поверхности земли. Вдоль платформы тянулся искореженный розовый рельс. Крышу от бетона отделяли добрых двадцать пять футов. Если и была аварийная лестница вроде той, по которой они выбрались из салона, ее заклинило при столкновении с упорами.

Когда они направились в дверям, ведущим в здание станции, вновь послышался ноющий, вибрирующий звук. Роланд не мог не улыбнуться: все трое его спутников одновременно дернули носами, а уголки их ртов опустились: словно они не только составляли ка-тет, но и стали близкими родственниками. Сюзанна указала на парк. Надписи на щитах, что возвышались на деревьях, чуть затуманились, в воздухе повисло марево, как в сильную жару.

– Тут написано, что в статье использованы материалы Джона Коркорана, сотрудников редакции и информация АП. То есть статью готовили много людей, Роланд. Вот что в ней написано: “Величайший кризис Америки, а может, и всего мира за ночь только усилился. Эпидемия супергриппа, который прозвали “Раздутая шея” на Среднем Западе и “Капитан Трипс” в Калифорнии, продолжает распространяться.

Роланд дошагал до конца платформы, сшибая на железнодорожные пути куски розового металла. У лестницы остановился, посмотрел на остальных.

– Опять трупы. Будьте готовы.

– Они не… э… текут? – спросил Джейк.

Роланд нахмурился, потом лоб разгладился: он понял смысл вопроса.

– Не текут. Уже высохли.

Пройдя под металлической аркой с надписью «ПАРК ГЕЙДЖА» (старинные, закругленные буквы), они ступили на вымощенную дорожку, проложенную через английский парк, необратимо превращающийся в эквадорские джунгли. Поскольку в это жаркое лето за парком никто не ухаживал, растения пошли в рост. Осенью тоже никто ничего не подрезал, не выстригал лишние побеги, так что от парка уже осталось одно название. Указатель за аркой извещал о том, что они попали в Рейнский розарий, и действительно, вокруг росли розы. Большинство уже отцвели, кроме нескольких диких. Они напомнили Джейку о розе на пустыре на углу Сорок шестой улицы и Второй авеню, и у него заныло сердце.

Зоопарк Топики (”Всемирно известный зоопарк Топики”, если верить вывеске при входе), превратился в кладбище мертвых животных. Некоторые животные, освобожденные из клеток, убежали, другие умерли неподалеку. Большие обезьяны так и остались в обезьяннике, умерли, взявшись за руки. У Эдди на глаза навернулись слезы. С тех пор как остатки героина “выветрились” из организма, он отличался очень бурной эмоциональной реакцией. Прежние друзья подняли бы его на смех.

Далее путь их лежал мимо вольеров с мертвыми экзотическими птицами, закусочной, рекламирующей (в очень, надо сказать, неудачном месте) ЛУЧШИЕ В ТОПИКЕ БИЗОНБУРГЕРЫ. Они прошли под еще одной железной аркой с надписью «ЖДЕМ ВАС СНОВА В ПАРКЕ ГЕЙДЖА». А уж за аркой асфальтированная дорога (только для служебных автомобилей), поднимаясь по насыпи, выводила на автостраду. Теперь они уже ясно видели зеленые щиты, которые заметили еще со станции.

Кто-то разрисовал два знака, стоящие перед последним поворотом выезда на автостраду. На одном, с надписью «СЕНТ-ЛУИС 215», кто-то размашисто вывел черной краской:

БЕРЕГИСЬ ХОДЯЩЕГО ТРУПА

На другом, подсказывающем, что до следующей площадки отдыха десять миль, написали уже красной:

На пересечении выезда и автострады двое мужчин и мальчик сгрудились у новой коляски, на которой восседала Сюзанна. Все смотрели на восток.

Эдди не знал, что будет, когда они выйдут из Топики, но здесь легковушки и грузовики забили все полосы, ведущие как на запад, так и на восток. У большинства машин рессоры прогибались под тяжестью вещей. Многие изрядно проржавели от летних дождей.

На Ыша дребезжащее завывание червоточины действительно не действовало, но он словно прилип к Джейку Чеймберзу, недоверчиво поглядывая на автомобили, запрудившие все полосы движения А-70. И в то же время, отметила Сюзанна, эти машины забили автостраду не полностью. Число их уменьшалось по мере того, как путники удалялись от центра города, но машин все равно хватало. Некоторые сдвигали в одну сторону или другую несколько автомобилей закатили на разделительную полосу, бетонное возвышение в пределах города и полосу травы вне его.

Они ели кушанье из свернутых листьев с начинкой, которое Эдди обозвал «буррито по-стрелецки», придвинувшись к огню, подкидывая в костер сушняк по мере того, как ночь становилась все темнее. Где-то на юге вскрикнула птица. Такого кричащего одиночества ему еще не доводилось слышать, подумал Эдди. Никто не отличался говорливостью, но Эдди отметил, что после тяжелого дня редко у кого из них возникало желание почесать языком. Словно переход дня в ночь становился для них чем-то особенным, отрывающим каждого от могучего целого, которое Роланд называл ка-тет.

В его сне они все стояли на углу Второй авеню и Сорок шестой улицы, глядя через невысокий дощатый забор на заросший сорняками пустырь. В одежде Срединного мира – кожаные штаны и старые рубашки, заштопанные и залатанные, – но никто из прохожих, спешащих по Второй авеню, не обращал на них ни малейшего внимания. Никто не замечал ни ушастика-путаника на руках Джейка, ни их грозного вооружения.

Эдди, тяжело дыша, сидел на крайней правой полосе автострады. Воздух, вырываясь изо рта, сразу обращался в пар, пот уже холодил разгоряченную кожу. Он не сомневался, что кричал во сне, не мог не кричать, но Сюзанна спала, из спальника, который она делила с ним, торчала только ее макушка. Джейк тихонько посапывал слева от него, одной рукой обняв Ыша. Спал и ушастик.

Новый день выдался ясным, солнечным и холодным. Утренний свет подтвердил то, что Эдди заметил вечером: впереди что-то высилось… но что именно, он сказать не мог. Еще одна загадка, а они ему изрядно поднадоели.

Он стоял прищурившись, ладонью прикрывая глаза от солнца, с Сюзанной с одной стороны и Джейком – с другой. Роланд остался у костра, пакуя то, что он называл их ганна, по-простому, пожитки. Загадочное сооружение нисколько его не интересовало. И он, похоже, не знал, что это такое.

За весь день Роланд не произнес и десятка слов, а по мере того как здание приближалось (ждать от него можно только беды, оно у нас на пути, сказал он), Сюзанна все более склонялась к мысли, что он не сердится на них, не волнуется из-за тех опасностей, что могут подстерегать их впереди. Все его мысли сосредоточены на предстоящем вечере. Думает он об истории, которую пообещал рассказать им. И рассказ этот не просто тревожит его. Пугает.

Лагерь они разбили в молчании, молча наблюдали, как Роланд разжигает костер, молча сели у костра, наблюдая, как заходящее солнце обратило лежащий перед ними огромный стеклянный дворец в огненный замок. Башни и крепостные стены поначалу яростно пламенели, потом стали оранжевыми, золотыми и, наконец, охряными, как только над ними поднялась Старая Звезда.

Стрелок повернулся к Джейку, который пристально смотрел на него.

– Я прошел обряд совершеннолетия и стал мужчиной в четырнадцать лет, самым младшим в моем ка-тет… ты бы сказал, в моем классе. Возможно, самым молодым во все времена. Кое-что я тебе рассказывал, Джейк. Ты помнишь?

Мужчина влетел в комнату и широкими шагами пересек ее, прежде чем Роланд успел открыть глаза (прежде чем женщина, лежащая рядом с ним, начала соображать, что в комнате они не одни). Высокий, стройный, в вылинявших джинсах и пропыленной рубашке из синей шамбре [шамбре – платьевая и рубашечная ткань.], темно-серой шляпе с лентой из змеиной кожи. По бедрам били видавшие виды кожаные кобуры. Из них выглядывали отделанные сандаловым деревом рукоятки револьверов, которые мальчику предстояло пронести по землям, каких этот хмурый мужчина с пронзительными синими глазами и представить себе не мог.

– Каких? – спросила Сюзанна. – Каких шесть слов?

– ”Я знаю об этом два года”, – ответил Роланд. – Вот что он прошептал.

– Святой Иисус, – вырвалось у Эдди.

– Он сказал, что во дворец мне возвращаться нельзя, или я не доживу до захода солнца. Он сказал: “Ты рожден для того, чтобы выполнить предназначенное тебе судьбой, и никакие козни Мартена не смогут этому помешать. Однако он поклялся убить тебя, прежде чем ты вырастешь и превратишься в угрозу его планам. И ты все равно должен покинуть Гилеад, хотя и вышел победителем из поединка с Кортом. Только поедешь ты не за запад, а на восток. Я не могу отослать тебя одного и без цели. – После короткой паузы Стивен добавил: – И с этими жалкими “подмастерьевскими револьверами”.

Идеальный серебряный диск, Целующаяся Луна, как ее звали на Полную Землю, висела над изъеденным ветром, лишенным растительности холмом, что высился в пяти милях к востоку от Хэмбри и в десяти милях к югу от каньона Молнии. Под холмом еще стояла жара позднего лета, удушливая даже через два часа после захода солнца, но на вершине Кооса уже миновала пора жатвы, и резкий ветер бросал в лицо порывы холодного воздуха. Женщине, которая жила на холме в компании старого кота-мутанта и змеи, предстояла долгая ночь.

Хижина находилась достаточно далеко от вершины холма, чтобы до нее не долетали порывы холодного ветра, который дул практически постоянно от Первой Жатвы до Широкой Земли. К вершине вела узкая тропа. Под лунным светом она превратилась в серебряную дорожку. Старуха, тяжело дыша, поднималась по ней, седые космы торчали во все стороны, старые бедра ходили из стороны в сторону под черным платьем. Кот держался в ее тени, изредка хрипло мурлыкая.

Риа, влетев в хижину, сразу направилась в чулан-спальню и остановилась на пороге, приглаживая растрепавшиеся волосы. Снаружи сучка видеть ее не могла: она перестала бы петь или хотя бы запнулась. Это, конечно, хорошо, но проклятый тайник закрылся, а вот это плохо. Открыть его вновь времени у нее не было. Риа подскочила к кровати, опустилась на колени, затолкала ящик в подкроватную темноту.

За ее спиной крышка ящика приподнялась. На дюйм, не больше, но и этого хватило, чтобы под кроватью запульсировало розовое сияние.

Сюзан Дельгадо остановилась в сорока ярдах от ведьминой хижины, пот холодил ей подмышки и шею. Видела ли она старуху (несомненно, ту самую, к которой пришла), бегущую к хижине с вершины холма? Похоже, что видела.

Воздух был сладким, как она и надеялась, может, еще слаще. Несколько мгновений она просто стояла, глубоко дыша, стараясь прочистить легкие… и голову.

После пяти вдохов спустилась с крыльца. Пошла вокруг дома… но не в ту сторону, потому что поленницы не нашла. Зато обнаружила узкое окно-бойницу, заросшее каким-то вьюном. Поняла, что окно это скорее всего в той клетушке, в которой спала старуха.

Риа смотрела на девушку, застывшую на ее крыльце под Целующейся Луной. Медальон она убрала в рукав (ее старые распухшие пальцы при необходимости могли двигаться очень даже быстро). Деловое выражение лица сменилось неприкрытой яростью. Так это ты грозила дать мне пинка, паскуда, чтобы я упала в очаг? Ты хотела нажаловаться на меня Торину? Но не угрозы или наглость Сюзан так взбесили ведьму. Особенно достало ее то отвращение, что выказывала девушка при ее прикосновениях.

Не было в ее жизни второй такой необычной ночи, поэтому не стоило удивляться тому, что она не слышала цоканья копыт всадника за спиной, пока он практически не настиг ее.

По пути домой ее более всего волновал вновь открывшийся смысл соглашения, которое она заключила. Хорошо, конечно, что она получила передышку, свою часть сделки ей предстояло выполнить не тотчас же, а через несколько месяцев, но суть оставалась прежней: когда по небу поплывет полная Демоническая Луна, мэр Торин, костлявый, дерганый, с венчиком седых волос вкруг обширной лысины на макушке, лишит ее девственности. Мужчина, на которого его собственная жена не могла смотреть без жалости. Харт Торин чувствовал себя как рыба в воде в шумливой толпе, собравшейся, чтобы посмотреть на кулачной бой или турнир, где оружием служили гнилые фрукты, но любая трагическая или жалостливая история вызывала у него недоумение. Похлопать ближнего по плечу, смачно рыгнуть за обедом – это получалось у него мастерски, но при каждом слове он озабоченно поглядывал на своего канцлера, дабы убедиться, что никоим образом не оскорбил Раймера.

Сюзан думала, что он будет стрекотать, как сорока, несмотря на обещание молчать, потому что так вели себя все парни. Она не питала особых иллюзий насчет своей внешности, но полагала, что девушка она симпатичная, хотя бы потому, что парни постоянно толклись вокруг нее, всегда что-то говорили и переминались с ноги на ногу. А этому сами боги велели задавать вопросы, ответы на которые горожане знали: сколько ей лет, всегда ли она жила в Хэмбри, живы ли ее родители, да еще полсотни таких же скучных. Но все они в итоге сводились к одному: есть ли у нее постоянный ухажер?

Он повернулся к ней спиной, сунув руки в карманы, оглядывая нефтяное поле. Сюзан тем временем положила пончо на заднюю луку седла (простого черного, как у ковбоев, без герба феода или даже знака ранчо), потом вставила ногу в стремя. Подобрала юбку, резко оглянулась, дабы убедиться, что он не подсматривает. Но Уилл по-прежнему стоял к ней спиной. Казалось, его зачаровали ржавые вышки.

Она молчала, пока расстояние до города не сократилось до мили, а потом задала вопрос, который давно вертелся у нее в голове. Она намеревалась задать его, ответив на заданный им, и ей никак не хотелось брать инициативу на себя, но в конце концов любопытство взяло верх.

– Откуда вы приехали, мистер Диаборн, и что привело вас в этот забытый богами уголок Срединного мира… надеюсь, вас не раздражают мои вопросы?

Два часа он мотался вдоль пологого склона, который она назвала Спуском, ограничиваясь рысью, не переводя могучего коня в галоп, хотя очень хотелось мчаться под звездами. Наконец его кровь начала остывать.

Она сразу остынет, если ты начнешь думать о собственной персоне, сказал он себе, да и напрасно ты так разгорячился. Только дураки абсолютно уверены в том, что все будет так, как им того хочется. Древняя поговорка вызвала воспоминания о покрытом шрамами кривоногом мужчине, учившем его жизни, и юноша улыбнулся.

А в пяти милях от того места, где Роланд видел свои сны. Сюзан Дельгадо лежала в кровати и через окно наблюдала, как Старая Звезда начала бледнеть с приближением зари. Сон не шел, а между ног пульсировала та пупочка, к которой прикоснулась старуха. Пульсация эта мешала сосредоточиться, но уже не вызывала отрицательных эмоций, поскольку ассоциировалась с юношей, которого Сюзан встретила на дороге и импульсивно поцеловала. Всякий раз, когда она шевелила ногами, пупочка вспыхивала язычком пламени.

написанным детским почерком Риа и с изображением вил. Протянула его, и тетка жадно схватила листок. Последний месяц или около того Корделия во всем потакала племяннице, но теперь, добившись желаемого (Сюзан зашла слишком далеко и пообещала слишком многое, чтобы дать задний ход), вновь превратилась в склочную, злобную, подозрительную женщину, какой Сюзан знала ее всю жизнь. Ту самую, что едва ли не каждую неделю выводила из себя своего флегматичного, добродушного брата. Пожалуй, обратная перемена только радовала Сюзан. Тетя Корд, изо дня в день изображающая Сибиллу-Добродетельницу, сводила ее с ума.

В последний предрассветный час в общем зале «Приюта путников» царили тишина и покой. Газовые рожки, которые превращали люстру в сверкающий бриллиант, в два ночи или чуть позже переводили на минимальный режим, и они едва горели синим пламенем, погружая в тень сильно вытянутый в длину, с высоким потолком салун.

Стену за стойкой бара, что тянулась вдоль салуна, украшал чудовищный охотничий трофей с переплетением рогов и четырьмя сверкающими глазами. Местные завсегдатаи «Приюта» называли его Сорви-Голова. Никто не мог сказать, почему. Какой-то остряк натянул на пару роговых отростков презервативы. На стойке, аккурат под Сорви-Головой, лежала Красотуля, одна из танцовщиц и проституток «Приюта». Юные годы Красотули остались в далеком прошлом, и со дня на день она могла потерять место работы: вместо того чтобы ублажать мужчин в комнатках наверху, ей предстояло проделывать то же самое снаружи, в темном проулке за «Приютом». Она развалила свои пухлые ляжки, одна нога свешивалась по одну сторону стойки, другая – по вторую. Между ними стойку вытирала ее грязная юбка. Красотуля сладко посапывала, изредка у нее подергивались ноги и толстые пальцы рук. Если не считать храпа, сопения и посвиста горячего летнего ветра, в салуне слышался только один негромкий звук – шелест переворачиваемых карт.

Спустя две ночи после прибытия в феод Меджис Роланд, Катберт и Ален проехали на своих лошадях под аркой из саманного кирпича, с надписью «ВХОДИТЕ С МИРОМ». За аркой расстилался вымощенный брусчаткой двор, освещенный факелами. В смолу, горевшую в факелах, вводились особые добавки, окрашивающие пламя в разные цвета: зеленый, оранжевый, розовый. Многоцветье факелов напоминало Роланду фейерверк. Он слышал перезвон гитар, голоса, женский смех. Воздух наполняли запахи, которые теперь прочно ассоциировались с Меджисом: морской соли, нефти и сосны.

Главный шериф встретил их днем раньше, с такой же радостью, как и грумы.

Пока все приветствовали их от всей души, даже возничие повозок, которые встречались им по пути в город, и одного этого вполне хватило, чтобы Роланд насторожился. Он убеждал себя, что скорее всего его подозрения напрасны, местные жители и должны питать к ним самые теплые чувства, иначе их бы сюда не послали. Во-первых, Меджис находится далеко от эпицентра событий, во-вторых, он верен Альянсу. Роланд понимал, что перегибает палку, но предпочитал не терять бдительности. Быть начеку. В конце концов, они еще недавно были детьми, и, если попадут в беду, то лишь потому, что принимали желаемое за действительное.

Как только Альянсова молодежь, рассевшись на дорогих лошадей, скрылась за поворотом, держа курс на Главную улицу, шериф и его помощники опустили руки. Эвери повернулся к Дейву, тупое лицо которого враз превратилось в куда как умное.

– Что думаешь, Дейв?

Дейв сунул монокль в рот и начал покусывать латунную оправу. Шериф Эвери давно уже отказался отучивать его от этой привычки. Сдалась даже жена Дейва, Джуди, а Джуди Холлис, в девичестве Джуди Уэртнер, обычно добивалась того, чего хотела.

Трое юношей проехали вереницей мимо «Приюта путников» (молодой и, несомненно, слабоумный парень с торчащими во все стороны темными волосами, который изо всех сил скреб кирпичное крыльцо, поднял голову и помахал им рукой. Они ответили тем же). Затем перестроились в ряд, с Роландом посередине.

Даже ветер с моря не мог остудить жару, поэтому гардеробщик в холле, собирающий плащи и накидки гостей, стоял там разве что для мебели. Роланд не очень и удивился, узнав в нем помощника шерифа Дейва, смазанные чем-то блестящим остатки волос которого прилипли к голове, а монокль уютно устроился в кармане ливреи. Роланд кивнул ему. Дейв, заложив руки за спину, ответил тем же.

Зал не произвел на Роланда особого впечатления, в конце концов, ему доводилось бывать в Большом зале Гилеада, Зале Предков, как его иногда называли, смотреть с галереи на большой прием. Танец Пасхи, отмечающий окончание Широкой Земли и приближение Первого Сева. Большой зал Гилеада освещали пять люстр вместо одной, и горели в них электрические лампы, а не масляные. Наряды гостей (многие из них, юноши и девушки из богатых семей, не проработали и дня, о чем при каждой возможности твердил Джон Фарсон) были богаче, музыка громче, а гуляли они под недремлющим оком короля Артура из Эльда, изображенного на белом коне с объединяющим мечом.

Когда гости потянулись в обеденный зал, где в этот вечер накрыли четыре длинных стола и свободного места практически не осталось, Корделия дернула племянницу за руку и оттащила от мэра и Джонаса, которые о чем-то беседовали с Френом Ленджиллом.

– Почему ты так смотрела на него, мисс? – яростно прошептала Корделия. Вертикальная морщина прорезала ее лоб. Глубокая, как окоп. – Что взбрело в твою красивую, но бестолковую голову?

Роланд сидел за центральным столом, между Хэшем Ренфрю (ранчером, еще более широкоплечим и высоким, чем Ленджилл) и худосочной сестрой мэра Торина, Корал. Ренфрю уже крепко приложился к пуншу. А теперь, когда на стол поставили суп, отдавал должное элю.

Говорил он о рыболовстве (”не то что я этим занимаюсь, юноша, но мутантов они вытаскивают все реже, а это благо”), фермерстве (”растет тут что угодно, но предпочтение отдается пшенице и фасоли”) и, наконец, о более близком и родном: лошадях. Дела у них шли как обычно, да, как обычно, хотя последние сорок лет выдались трудными для феодов, расположенных на прибрежных равнинах.

Обед тянулся бесконечно, но на нем прием не закончился. Стол в зале приемов убрали, и гости, выплеснувшись из обеденного зала, встали в два соприкасающихся в одном месте хоровода, мужской и женский, следуя указаниям очень подвижного, невысокого росточка, рыжеволосого мужчины, как потом выяснилось со слов Катберта, министра развлечений при дворе мэра Торина. В хороводы народ собрался со смехом и не без труда (Роланд догадался, что две трети гостей уже крепко набрались), и тут же гитаристы заиграли какую-то незамысловатую мелодию. Хороводы двинулись в противоположных направлениях. И не останавливались, пока музыка не оборвалась. Та пара, что оказалась в точке соприкосновения хороводов, прошла в женский круг и начала танцевать под аплодисменты и радостные крики остальных.

Около десяти вечера трое молодых людей из Внутренних феодов поблагодарили хозяйку и хозяина за гостеприимство и откланялись, выскользнув в теплую, напоенную ароматами цветов летнюю ночь. Корделия Дельгадо, которая в этот момент стояла рядом с Генри Уэртнером, конезаводчиком феода, заметила, что они, должно быть, устали. Уэртнер расхохотался и не преминул возразить:

В одном конце салуна рыбаки в сапогах с завернутыми голенищами пили и играли по маленькой в «Следи за мной». Справа от них пустовал покерный столик, зато слева горластые мужики, в основном ковбои с ранчо, облепили «Аллею Сатаны», наблюдая, как кости скачут по бархату. В другом конце салуна Шеб Маккарди наяривал на своем инструменте, руки летали, пот градом катился по бледным щекам и шее. Рядом с ним, встав на скамью, трясла огромной грудью подвыпившая Красотуля и во весь голос горланила песню:

О том, что произошло потом, в Хэмбри говорили тридцать лет. Через три десятилетия после падения Гилеада и крушения Альянса об этом все еще говорили. К тому времени уже добрых пятьсот стариков заявляли, что в тот вечер пили пиво в «Приюте» и все видели своими глазами.

Пусть и молодой, Дипейп в быстроте мог поспорить со змеей. Однако он не успел прицелиться, не то чтобы выстрелить в Катберта Оллгуда. Зазвенела резинка, металлический шарик прорезал заполняющий салон табачный дым, и Дипейп закричал. Его револьвер полетел на пол, чья-то нога отшвырнула его подальше (пока Большие охотники за гробами находились в Хэмбри, никто не признавался, что именно его нога отшвырнула револьвер, после их отъезда число героев перевалило за сотню). Все еще крича, он не переносил боли. Дипейп поднес окровавленную руку к вылезающим из орбит глазам. Надо сказать, ему повезло. Шарик Катберта попал в кончик указательного пальца и лишь вырвал ноготь. Чуть ниже, и Дипейп смог бы пускать дымовые кольца через собственную ладонь.

Стоя за вращающимися, чуть выше пояса дверями, прибыв очень вовремя, Джонас наблюдал за этим шоу сначала с улыбкой, потом с презрением и, наконец, с ужасом. Сначала один из альянсовых поганцев разбирается с Дипейпом, а когда Рейнолдс вроде бы прижимает его к стенке, второй парнишка, с круглым лицом и широкими плечами дровосека, приставляет нож к горлу Рейнолдса. Оба не старше пятнадцати и без стрелкового оружия. Великолепно. Зрелище почище бродячего цирка, если б не проблемы, которые могли возникнуть, если не направить события в нужное русло. Смогут ли они завершить начатое в Хэмбри, если окажется, что его громилы боятся детей, а не наоборот?

После того как трое юношей поблагодарили хозяев Дома-на-Набережной и, попрощавшись, отбыли. Роланд предложил своим друзьям поразвлечься самостоятельно (он резонно рассудил, что в итоге они забредут в «Приют путников», но надолго там не задержатся и не попадут ни в какую передрягу: денег на карточные игры у них не было, а с холодного чая не разбушуешься). Сам же он въехал в город по другой дороге, привязал коня у общественной коновязи на нижнем из двух рынков города (Быстрый только раз ткнулся в него мордой, более ничем не выразив обиду) и отправился бродить по пустым спящим улочкам, низко надвинув на глаза шляпу и заложив руки за спину.

Красотуля все еще стояла на скамье, но уже совсем не пьяная, желание петь исчезло без следа. Она едва верила своим глазам: Джонас приставил револьвер к виску мальчика, тот прижал нож к горлу Рейнолдса, а тот целился в голову другого мальчика (с птичьим черепом на шее, висящим на цепи, продетой в глазницы), который держал на прицеле Роя Дипейпа. И, кстати, успел пролить кровь Роя Дипейпа. А когда Джонас предложил мальчику-здоровяку опустить нож, прижатый к горлу Рейнолдса, мальчик-здоровяк отказался.

– Мы в городе по поручению Альянса, – продолжил Ален. Одной рукой он зарылся в мокрые от пота волосы Рейнолдса, вторая с той же силой прижимала нож к его горлу: кожа под лезвием промялась, но пока оставалась невредимой. – Если вы причините нам вред, Альянс этого так не оставит. И наши отцы тоже. За вами будут охотиться, как за собаками, а когда поймают – повесят головой вниз.

– Веселенькая история, не так ли?

Вопрос задал Эвери. Никто не ответил. Впрочем, он и не ожидал, что они ответят: кто-кто, а эти молодцы понимали, что в данный момент молчание – золото.

Маленький кабинет шерифа, примыкающий к тюрьме, не мог вместить столько народу: троих мужчин, троих юношей, еще не ставших мужчинами, и одного толстяка шерифа, поэтому Эвери повел всю компанию в городской Зал собраний, в котором в столь поздний час слышалось воркование голубей, гнездящихся под крышей, да тиканье старинных часов, стоящих на сцене.

Когда они вышли на улицу, луна уже зашла, а над горизонтом за Чистым морем начало светлеть небо.

– Может, мы еще встретимся, сэй, – нарушил тишину Джонас.

– Может, и встретимся, – ответил Роланд, запрыгивая в седло.

Большие охотники за гробами обосновались в сторожке в миле к югу от Дома-на-Набережной, в пяти милях от города.

На полпути к сторожке Джонас остановил лошадь в том месте, где от дороги берег круто скатывался к морю.

– Спешивайся. – Смотрел он на Дипейпа.

– Джонас… Джонас, я…

Юноши уже подъезжали к «Полосе К», и солнцу оставалось совсем немного, чтобы подняться над горизонтом, когда Катберт нарушил долгое молчание:

– Так что? Интересный и познавательный выдался вечерок, не так ли? – Ни Роланд, ни Ален не ответили, поэтому Катберт наклонился к грачиному черепу, который вернулся на привычное место – луку седла. – А что скажешь ты, старый друг? Нам понравился наш вечер? Обед, танцы по кругу, а в итоге нас едва не убили. Ты в восторге, не так ли?

Три недели прошло со званого обеда в Доме-на-Набережной и стычки в «Приюте путников». Более никаких трений между ка-тетами Роланда и Джонаса не возникало. В ночном небе Целующаяся Луна завершила свой путь, народилась новая луна, Мешочная. Дни стояли ясные и теплые, даже старожилы не помнили такого чудесного лета.

Тетя Корд стояла у плиты в домашнем халате, но с уже уложенными волосами. Она сварила себе овсяную кашу; наполнила тарелку и понесла к столу. Едва тетя повернулась к ней с тарелкой в руках, Сюзан поняла, что без очередной ссоры не обойтись, губы Корделии пренебрежительно дернулись, она неодобрительно глянула на апельсин, который чистила Сюзан. Тетя все еще злилась из-за серебряных и золотых монет, которые уже могла бы держать в руке, если б не эта идиотка-ведьма, объявившая, что Сюзан до осени должна ходить в девственницах.

Сюзан придержала Пилона, хотя тот еще совсем не выдохся. Оглянулась, увидела, что отмахала никак не меньше мили, вновь снизила скорость, пустила коня легким галопом, рысью, наконец перешла на быстрый шаг. Глубоко вдохнула, шумно выдохнула. И впервые за утро отметила красоту начинающегося дня… чайки, лениво кружащие в воздухе, высокая трава и цветы, цветы, цветы: васильки и люпин, флоксы и ее любимые, нежные голубые, незабудки. Со всех сторон доносилось монотонное жужжание пчел. Звук этот успокаивал, высокий прилив эмоций пошел на спад, она смогла признаться себе… признать, а потом и озвучить причину своей нервозности.

Примерно через неделю после званого обеда и тех ужасных слов, что бросил ей в лицо Диаборн, у дома, в котором жили Сюзан и тетя Корделия, появился слабоумный служка из «Приюта путников», Шими, как все его называли. Он принес большой букет, в основном из луговых цветов, которые росли на Спуске, с несколькими алыми вкраплениями диких роз. Широко улыбаясь, юноша отворил калитку, не дожидаясь приглашения войти.

Сюзан не сомневалась, что цветы от Уилла, и не ошиблась. Записку писала крепкая и уверенная рука.

Дорогая Сюзан Дельгадо!

В тот вечер я наговорил лишнего и прошу извинить меня. Могу я увидеться с тобой и поговорить? Наедине. Вопрос очень важный. Если ты согласна повидаться со мной, отправь записку с юношей, который принес цветы. Ему можно доверять.

Все это уже в прошлом, Сюзан… вода, которая утекла под мостом. Лучше не думать о том, чего не вернуть.

Она остановила Пилона, окинула взглядом пасущихся на Спуске лошадей. Что-то их очень уж много.

Но о лошадях подумать не удалось. Мысли ее вновь возвратились к Уиллу Диаборну.

– Доброе утро, Сюзан. Я так рад, что снова увидел тебя.

Она молчала, ждала и смотрела на него. Слышал ли он, как бьется ее сердце? Разумеется, нет. Это все романтические выдумки. Однако ее не оставляла мысль о том, что удары эти слышны в радиусе пятидесяти ярдов.

Уилл шагнул к ней. Она отступила на шаг, недоверчиво глядя на него. На мгновение он опустил голову, вновь посмотрел на нее, с решимостью в глазах.

– Сколько здесь обычно бывает лошадей? – спросил он.

– Под нами? Или на всем Спуске?

– Под нами.

Она огляделась, не пытаясь пересчитать их по головам: все равно не получилось бы, только сбило со счета. Увидела Сюзан четыре табуна примерно по двадцать голов, медленно плывущих по зеленому лугу, точно так же как в небе парят птицы. И девять табунов поменьше, от восьми до четырех голов… несколько пар (они напомнили Сюзан влюбленных, но сегодня ей напоминало об этом все вокруг)… скачущих одиночек… несомненно, молодых жеребцов…

To были лучшие поцелуи в его жизни, не забывающиеся никогда: мягкая податливость ее губ, подпирающие их изнутри ровные и твердые зубы. Страстные поцелуи, без тени застенчивости. Остались в памяти и аромат ее дыхания, и упругость тела. Его рука скользнула к ее левой груди, легонько сжала, почувствовала, как бьется ее сердце. Вторая рука поднялась выше и зарылась в волосы. Их шелковистость он запомнил навсегда.

Шериф Эвери и его помощники Дейв и Джордж Риггинс сидели на крыльце дома, в котором разместились кабинет шерифа и тюрьма, когда мистер Стокуорт и мистер Хит (у последнего на седле по-прежнему торчал этот идиотский птичий череп) проехали мимо. Колокол только пятнадцать минут как отбил полдень, и шериф решил, что юноши отправились на ленч, может, в «Молочный берег», может, в «Приют», где днем предлагали легкую закуску. Сам Эвери отдавал предпочтение более плотной трапезе: половине курицы или хорошему куску мяса.

Даже закат не мог улучшить вида, открывающегося с крыльца бункера на ранчо «Полоса К». Только этот наполовину врытый в землю домишко, если не считать летней кухни и конюшни, и остался на месте усадьбы, построенной буквой L, с крыльцом, примыкающим к внутренней стороне короткой части. Места на крыльце хватало как раз для троих: два деревянных кресла-качалки и ящик, к которому вместо спинки прибили доску.

Городок Ритзи находился в четырехстах милях к в западу от Меджиса, а больше сказать о нем, пожалуй, было нечего. Рой Дипейп добрался до него за три ночи до того, как Мешочная Луна (так некоторые называли последнюю луну лета) полностью округлилась, а уехал на следующий день.

Располагался Ритзи, занюханное шахтерское поселение, на восточном склоне гор Ви-Кастис, в пятидесяти милях от Ви-Кастис-Кат. Единственную улицу Ритзи изрыли колеи от железных колес телег, а три дня осенних дождей превращали ее в грязевое озеро. В городке был «Магазин Медведя и Черепахи», в котором «Ви-Кастис компани» запрещала отовариваться шахтерам, и лавка компании, обслуживающая только своих. Тюрьма и Зал собраний помещались в одном доме, из развлекательных заведений предлагались на выбор шесть баров, один грязнее и опаснее другого.

Через три дня после того, как Рой Дипейп выехал из Ритзи и направился к Меджису, ближе к вечеру Роланд, Катберт и Ален двинулись на северо-запад от Хэмбри. Сначала ехали вдоль Спуска, потом повернули в полосу зарослей, которую местные называли Плохая Трава, и, наконец, углубились в пустыню. Впереди торчали лишь иззубренные скалы, посреди которых, они это знали, в земле темнела щель, образовавшаяся словно от удара топора, которым в ярости маханул какой-то разгневанный бог.

По пути назад смятение, поселившееся в их душах, исчезло: соленый ветер, дующий в лицо, позволил быстро забыть про тлен и безысходность каньона и червоточины.

Спуск они пересекали по диагонали, чтобы не так утомлять лошадей.

– Что теперь, Роланд? – спросил Ален. – Ты знаешь?

Мешочная Луна пошла на убыль. И вместе с собой забирала летнюю жару. После полнолуния миновало четыре дня, когда старый музыкант из дворца мэра (Мигуэль играл там задолго до того, как Торина избрали на эту должность, и скорее всего продолжал играть и после возвращения Торина на его ранчо) показался у дома, в котором жили Сюзан и ее тетка. С собой он привел роскошную гнедую кобылу, вторую из трех обещанных лошадей, и Сюзан сразу же узнала Фелицию. Одну из своих любимиц.

Она с детства умела подковывать лошадей, и ей это даже нравилось, особенно если настроение соответствовало. Работа несложная, но всегда существовала возможность получить славный удар копытом, который разом прогнал бы скуку и вернул девушку к реальности. А вот об изготовлении подков она ничего не знала, да и не хотела знать. Брайан Хуки делал их в кузне, занимающей дальний конец сарая на постоялом дворе. Сюзан без труда подобрала четыре новые подковы нужного ей размера, наслаждаясь запахами лошадей и свежего сена. И свежей краски. Конюшня, сарай, постоялый двор Хуки выглядели прекрасно. И в крыше она не увидела ни единой дыры. Похоже, для Хуки наступили хорошие времена.

Корделия и Сюзан поужинали супом с хлебом, разговор за столом не вязался, а потом Сюзан оседлала Фелицию и поскакала на Спуск, посмотреть, как заходит солнце. В этот вечер она встречаться с ним не собиралась, увольте. Импульсивные, бездумные поступки и так приносили ей массу неприятностей. Но завтра? И почему СИТГО?

На следующий день выпало воскресенье, традиционный день отдыха у ковбоев. Команда Роланда тоже решила отдохнуть. «Разумеется, мы должны отдохнуть, – обосновывал принятое решение Катберт, – все равно ведь понятия не имеем, чем занимаемся».

В это воскресенье, шестое после их прибытия в Хэмбри, Катберт отправился на верхний рынок (нижний был дешевле, но его мутило от запаха рыбы), искал пончо яркой раскраски и старался не заплакать. Ибо его мать обожала пончо и иногда, когда она скакала на лошади, пончо развевалось на ветру. У него защемило сердце – так захотелось домой. «Артур Хит», Роландов ка-мей, до такой степени затосковал по маме, что у него влагой заблестели глаза. Да, шутка, достойная Катберта Оллгуда.

Берт нашел Роланда там, где тот часто бывал в последнее время: на участке Спуска, который местные называли Смотровой Площадкой, поскольку с нее открывался прекрасный вид на Хэмбри, дремлющий в синеватом мареве теплого воскресного дня. Впрочем, Катберт сомневался, что на Смотровую Площадку его закадычного друга влекли красоты Хэмбри. Ларчик открывался проще: Роланда интересовал только один дом, в котором проживала сэй Дельгадо.

Остаток воскресенья Сюзан работала не разгибаясь, чистила стойла, носила воду, мыла крыльцо. Тетя Корд молча наблюдала за ней, не зная, как расценить трудовой энтузиазм племянницы. Сюзан же не обращала внимания на ее взгляды: ей хотелось вымотаться донельзя, чтобы избежать еще одной бессонной ночи. Все кончено. Уилл теперь это знает, но и к лучшему. Что было, то прошло.

Во второй половине следующего дня, когда Роланд и его друзья перекусывали в «Приюте» (сандвичи с мясом плюс много-много холодного белого чая, не такого вкусного, как у жены помощника шерифа Дейва, но удобоваримого), в зал со двора, где он поливал свои цветы, вошел Шими. В розовом сомбреро и с широкой улыбкой. В руке он что-то держал.

Роланд сунул «пакет с семенами» в карман и не вскрывал его, пока все трое не вернулись в «Полосу К» и не поднялись на крыльцо бункера. Вдалеке ныла червоточина, отчего лошади нервно подергивали ушами.

– Так что там? – первым не выдержал Катберт.

Роланд достал конверт, разорвал. Думал он о том, как точно удалось Сюзан подобрать слова. И как ловко она все проделала.

К апельсиновой роще, ухоженному прямоугольнику с двенадцатью рядами апельсиновых деревьев, вели полузаросшие травой колеи от тележных колес. Роланд прибыл с наступлением темноты, но за полчаса до того, как быстро убывающая Мешочная Луна в очередной раз всплыла над горизонтом.

В своей одинокой хижине на Коосе Риа сидела за кухонным столом, склонившись над магическим кристаллом, который полтора месяца назад привезли ей Большие охотники за гробами. Лицо ее купалось в розовом сиянии, но теперь никто не принял бы его за лицо молоденькой девушки. Невероятная жизненная сила (лишь несколько долгожителей Хэмбри хотя бы приблизительно представляли себе, как стара Риа с Кооса) позволила отмерить ей не один жизненный срок, отпущенный обычным людям, но теперь она иссякала: хрустальный шар высасывал ее, как вампир – кровь. За ее спиной комната стала еще более грязной и захламленной. В эти дни у нее не находилось времени на уборку: шар не отпускал ее от себя. Если она не смотрела в него, то думала о том, чтобы посмотреть…

Роланд почувствовал, что сейчас эмоции возьмут верх над рассудком. Но каким-то образом ему удалось отступить на шаг. Отступила и Сюзан, с широко раскрытыми глазами, раскрасневшимися щечками. Он видел заливший их багрянец даже в слабом свете месяца. Низ живота у него так и налился свинцом.

В слабом свете луны Сюзан вывела его из апельсиновой рощи, и они направились к скрипу и грохоту нефтяного поля. От этих звуков по спине Роланда побежал холодок. Он пожалел, что не взял с собой один из револьверов, запрятанных под половицами бункера «Полосы К».

– Ты можешь доверять мне, Уилл, но это не значит, что я могу тебе помочь, – говорила Сюзан еле слышно. – Всю жизнь я прожила неподалеку от нефтяного поля, но бывала там считанные разы. Поначалу в детстве, с мальчишками.

Когда впереди первый раз полыхнул выброс попутного газа, Уилл едва слышно выругался (так эмоционально на памяти Сюзан ругался только ее отец), а его свободная рука цапанула бедро.

– Успокойся! Это всего лишь свечка! Газовая труба!

Он заметно расслабился.

– Его они и используют, так?

Вдоль трубы они дошли до свалившихся на дорогу ворот. Труба (теперь, даже в слабом свете луны. Сюзан видела нефть, сочившуюся из швов) выныривала по другую сторону ворот. Они же прошли по ним. Всякий раз, когда Роланд брал ее за руку, чтобы помочь, у нее замирало сердце. Если он это не прекратит, я взорвусь как свечка, подумала Сюзан и рассмеялась.

На холме Коос Риа отпрянула от хрустального шара, изрыгая проклятия низким и скрипучим голосом, шипя словно змея. Она не знала, что сказала Сюзан, звуки магический кристалл не доносил, только изображение, но поняла, что девушка почувствовала ее присутствие. А как только это произошло, изображение пропало. Хрустальный шар еще раз блеснул розовым и потух, а потом никакие ее потуги не смогли его оживить.

Роланд, широко раскрыв глаза, смотрел на Сюзан, пока та рассказывала о визите к Риа (последние манипуляции, связанные с «доказательством чистоты», она опустила). Страсть его остывала, он снова смог обрести контроль над собой. Страсть эта, которой он дал волю, грозила не столько ему или его друзьям (в этом он, во всяком случае, старался убедить себя), а Сюзан. Ее положению в Хэмбри, ее чести.

Они вернулись в апельсиновую рощу. Влюбленным казалось, что прошли часы, хотя на самом деле по СИТГО они бродили чуть больше сорока пяти минут. Последняя луна лета, от которой осталась яркая четвертушка, продолжала сиять над их головами.

Она повела его к тому ряду, где привязала коня. Пилон покивал и тихонько заржал, приветствуя Роланда. Тот повернулся к Сюзан.

Роланд ехал по пустынной дороге, пытаясь взять под контроль бушующие в нем чувства. Он пытался заставить себя думать о том, как использовать новые сведения, добытые в СИТГО, но мысли его тут же переключались на Сюзан. Дурак ли он, если не взял то, что она сама предлагала? Не разделив то, что она хотела с ним разделить? Если ты любишь меня, так люби. Однако в глубине своего сердца, в той глубине, где особенно ясно звучал голос его отца, он знал, что поступил правильно. И дело тут было не в чести, что бы она там ни думала. Но пусть думает, если хочет. Пусть даже возненавидит его, а потом поймет, сколь велика грозящая им опасность.

Самый важный день в жизни Сюзан Дельгадо, день, когда жизнь ее круто переменилась, настал примерно через две недели после того, как они с Роландом гуляли под луной по нефтяному полю. С того момента она видела его от силы пять-шесть раз, всегда издали, и они разве что вскидывали в приветствии руки, знакомые, случайно попавшие на глаза друг другу. Но при каждой встрече ее пронзала острая боль, словно кто-то втыкал в нее нож. Она, однако, надеялась, что он испытывает то же самое. Эти безрадостные две недели запомнились ей только одним светлым пятном: пропал страх, что по городу может поползти сплетня о ее романе с Уиллом Диаборном. Сплетня? Да о чем тут сплетничать!

Сюзан как раз закончила уборку, невелик труд, в доме всего две женщины, когда в дверь постучали.

– Если это какой-нибудь лоточник – гони его прочь. – крикнула тетя Корд из другой комнаты, где она перестилала постель.

Но стучал не лоточник, а Мария, ее служанка из Дома-на-Набережной. Пришла она с печальной вестью. Второе платье для праздника Жатвы, шелковое, в котором Сюзан предстояло появиться на ленче во дворце мэра, а потом на Собрании, безнадежно испорчено, и вину за это могут возложить на нее, Марию. В результате ее могут выгнать с работы, а она – единственная опора отца и матери. Это ужасно, ужасно, ужасно. Не сможет ли Сюзан прийти в Дом-на-Набережной? Пожалуйста?

Но она не смеялась, вернувшись домой. Корделия Дельгадо, которая пребывала в полной уверенности, что счастливейшим днем ее жизни станет тот, когда она наконец выпроводит доставляющую столько хлопот племянницу за дверь и в процессе дефлорации будет поставлена жирная точка, вскочила со стула и метнулась к окну, как только услышала, приближающийся топот копыт. Сюзан вместе со служанкой уже два часа как отбыла для примерки одного из платьев. Корделия не сомневалась, что Сюзан возвращается, и могла дать руку на отсечение, что возвращение это не сулит ничего хорошего. В обычной ситуации эта особа в жаркий день не пустила бы любимую лошадь галопом.

Когда Сюзан двадцать минут спустя вошла в дом, от злости и раздражения тетушки не осталось и следа: Корделия запрятала их подальше, на самую верхнюю полку шкафа, как прячут опасное оружие, к примеру, револьвер. Она сидела в кресле-качалке, вязала, и на ее лице, когда она повернулась к Сюзан, не отражалось никаких эмоций. Она наблюдала, как девушка подошла к раковине, умылась холодной водой. А вместо того чтобы вытереться полотенцем, выглянула в окно. И выражение ее лица напугало Корделию. Девушке было явно на по себе, она буквально не находила себе места. Корделия же относила все на счет детских капризов.

Сюзан, выговорившись до конца, замолчала. Тетя Корд отложила вязание в сторону, поднялась, поставила на плиту чайник.

– Ты все драматизируешь, Сюзан. – Она хотела, чтобы в голосе зазвучали нотки доброты и мудрости, но ничего у нее не вышло. – Это в тебе со стороны Манчестеров… половина из них мнила себя поэтами, другая половина – художниками, но все они каждый вечер напивались до поросячьего визга. Он полапал твои титьки и потерся о тебя, ничего больше. И расстраиваться тут не от чего. Тем более не из-за чего лишаться сна.

Она скакала незнамо куда, однако какая-то часть сознания, должно быть, заранее определилась с маршрутом, потому что через сорок минут после того, как она покинула дом, Сюзан увидела перед собой ту самую ивовую рощу, о которой грезила, когда Торин подкрался к ней сзади, как злодей-эльф из бабушкиных сказок.

Ка.

Они помогли друг другу раздеться. Обнаженные, легли, обнявшись, на летний мох, мягкий, как лучший козий пух. Они лежали, соприкасаясь лбами, как в ее сне наяву, а когда он вошел в нее, она почувствовала, как боль перетопилась в сладость, сладость некоего дикого и экзотического растения, попробовать которое удается раз в жизни. Она держалась за эту сладость сколько могла, но потом сдалась, с громкими протяжными стонами, крепко обнимая его за шею. Они любили друг друга в ивовой роще, отринув само понятие чести, забыв о данных кому бы то ни было обещаниях, и наконец Сюзан открыла для себя, что сладость – еще не все, что она сменяется блаженством, поднимающимся от того места, что раскрылось перед ним, как цветок, и заполняющим все тело. Она вскрикивала снова и снова, думая, что не может быть столько наслаждения в мире смертных. Она просто захлебывалась в счастье. Голос Роланда вторил ее. А с ними сливалось журчание ручья. Она буквально вдавила его в себя, лодыжками обхватив колени, покрывая лицо жаркими поцелуями, и он не уступал ей в своей страсти. Они любили друг друга в феоде Меджис, на исходе последнего великого века, и зеленый мох под тем местом, где сходились ее бедра, окрасился красным, свидетельствуя о том, что она лишилась девственности. Они слились воедино и таким образом предопределили свою судьбу.

Они лежали в объятиях друг друга, нежно целуясь под равнодушным взглядом Фелиции, и Роланд почувствовал, что засыпает. Удивляться не приходилось – в это лето напряжение не отпускало его, и спал он плохо. Тогда он еще не знал, что бессонница будет преследовать его до конца жизни.

Все это Риа видела в магическом кристалле, и очень интересное ей открылось зрелище, да, действительно, очень интересное. Но совокупление она лицезрела и раньше… иной раз три, четыре, а то и больше людей занимались этим одновременно (случалось, что не все живые), так что в столь преклонном возрасте сам процесс ее не увлекал. Ей хотелось увидеть, что за ним последует. Наши дела закончены? – спросила девушка. Да, кроме одной мелочи, ответила Риа, а затем она сказала этой наглой особе, что та должна сделать.

За мгновение до того, как провалиться в глубокий сон, Роланд услышал звякнувший в голове колокольчик. Возможно, он почувствовал, что ее рука выскользнула из его, возможно, сработала интуиция. Он мог бы игнорировать этот колокольчик. Наверное, так бы и произошло, если б не сказались годы подготовки. Сон сопротивлялся, но постепенно отступал. А тревога с каждым мгновением нарастала.

Роланд оставил Быстрого среди ив, чтобы проезжающий мимо не увидел могучего мерина.

– Постой еще немного. – Роланд похлопал его по шее. – Еще немного, дорогой.

Быстрый покивал, постукал копытом по земле, словно показывая, что готов стоять до скончания веков, если возникнет такая необходимость.

Он, конечно, смог, а быстрота погружения Сюзан в транс только подтвердила догадку Роланда о том, что Сюзан уже гипнотизировали, и недавно. Однако он не мог добиться от нее того, чего хотел. Вроде бы она во всем шла ему навстречу (контактный гипнотик, как сказал бы Корд), но дальше определенного уровня он, пробиться не мог. Не то чтобы Сюзан пыталась что-то скрыть: монотонным, бесстрастные голосом она рассказала об унизительной процедуре осмотра у старухи, о том, как Риа попыталась «разогреть» ее (тут кулаки Роланда сжались с такой силой, что ногти впились в ладони). А потом наступал момент, после которого Сюзан ничего не помнила.

Двадцать минут спустя он подсадил ее на круп Фелиции, Сюзан наклонилась, громко чмокнула его в губы.

– Когда мы снова увидимся? – спросила она.

– Скоро. Но мы должны соблюдать осторожность.

– Да, я думаю, любовникам осторожность не помешает. Слава Богу, ты у нас умный, что-нибудь придумаешь.

Вскоре после того, как Сюзан и Роланд расстались, Корделия Дельгадо вышла из продовольственного магазина Хэмбри с полной сумкой и тревожными мыслями. Тревожилась она из-за Сюзан, исключительно из-за Сюзан. Боялась, что девчонка выкинет какой-нибудь фортель до праздника Жатвы.

Эдди шевельнулся. Вокруг: как надоевшая теща, ныла червоточина. Над ними сияли звезды, яркие, словно новые надежды… или дурные намерения. Он посмотрел на Сюзанну, которая сидела, подобрав под себя култышки, на Джейка, тот дожевывал буррито, на Ыша, положившего голову на щиколотку Джейка и не отрывавшего глаз от лица мальчика. Во взгляде зверька читалось обожание.

Настоящая любовь, как любой другой тяжелый наркотик, к которому развивается привыкание, скучна… как только открытие сделано, поцелуи быстро плесневеют, а ласки надоедают… Разумеется, речь идет не о тех, кто разделяет эти поцелуи, кому предназначены эти ласки, от которых окружающий мир становится красивее и ярче. Как и в случае с тяжелым наркотиком, настоящая первая любовь по большому счету интересна только ее пленникам.

Некоторые называли Охотничьей последнюю луну лета, другие считали ее первой луной осени. Как бы то ни было, восход Охотничьей Луны воспринимался как сигнал к переменам в размеренной жизни феода. Мужчины, выходя в море, поддевали свитер под непромокаемые куртки, потому что ветер свежел и становился гораздо холоднее. В больших яблоневых садах феода к северу от Хэмбри (и в маленьких садах, принадлежащих Джону Кройдону Генри Уэртнеру Джейку Уайту и замкнутой, но богатой Корал Торин) появлялись сборщики яблок со своими лесенками. За ними следовали телеги, уставленные пустыми бочонками. Заработали яблочные прессы и давильни, особенно самая большая, в миле от Дома-на-Набережной, окутались сладковатым запахом. Вдали от берега Чистого моря дни по-прежнему стояли теплые, небо оставалось безоблачным, но настоящая летняя жара ушла вместе с Мешочной Луной. Последний укос начался и закончился на одной неделе. Как всегда, сена он дал совсем ничего, и ранчеры и арендаторы дружно ругали его, чесали в затылке и задавались вопросом, а стоило ли корячиться… но знали, что стоило, потому что в конце концов приходил холодный, дождливый март, когда сеновалы и амбары быстро пустели. В огородах феода, больших – на ранчо, маленьких – у арендаторов, крохотных клочках земли – у горожан, появлялись мужчины, женщины и дети в старой одежде, сапогах, сомбреро. Штанины они крепко завязывали у щиколоток, потому что в пору Охотничьей Луны начинался исход скорпионов и змей из пустыни на восток. И к тому времени как начинал расти полумесяц Демонической Луны, убитые гремучие змеи рядком висели на коновязи как у «Приюта путников», так и напротив, у продовольственного магазина. Другие заведения тоже украшали коновязи змеями, но приз за максимальное число шкур, который вручали на празднике Жатвы, всегда доставался «Приюту» или магазину. В полях и садах женщины, которые повязывали головы платками и носили на груди амулеты, обеспечивающие щедрый урожай, наполняли корзину за корзиной. Убрали последний помидор, потом огурец, кукурузу, наконец, минго. За ними, по мере того как дни становились короче и приближались осенние дожди, подходила пора кабачков, моркови, тыкв и картофеля. В Меджисе сбор урожая начался, когда Охотничья Луна превратилась в полумесяц, который каждую звездную ночь поглядывал кончиками на восток, за бескрайнее море, где не бывали ни один мужчина, ни одна женщина Срединного мира.

Те, кто попал в сети тяжелых наркотиков, будь то героин, дьявольская трава, настоящая любовь, зачастую пытаются сохранить шаткое равновесие между секретностью и экстазом, шагая по канату жизни. Сохранить равновесие, удержаться на канате сложно даже при ясной голове, а уж в состоянии эйфории практически невозможно. И уж совершенно невозможно, если речь идет о длительном промежутке времени.

Хотя Катберта и Алена с детских лет учили воевать, они, как и огромное большинство подростков их возраста, свято верили, что старшие все делают лучше их, особенно если речь шла о стратегическом планировании. Они также полагали, что взрослые всегда знали, что делают. Роланд, даже ослепленный любовью, воспринимал взрослых куда более прагматично, но его друзья забыли, что в игре в «Замки» обе стороны не ведают о маневрах противника. И они бы очень удивились, узнав, что по крайней мере двое из трех Больших охотников за гробами очень нервничают из-за юной троицы из Привходящего мира и крайне издерганы выжиданием, взятым на вооружение обеими сторонами.

Риа Охотничья Луна принесла только раздражение. Планы ее не осуществились, а благодаря прыжку шестилапой твари она так и не узнала, в чем причина. Этот молодой жеребчик, который скушал вишенку Сюзан Дельгадо, каким-то образом не позволил ей обрить голову. Но каким именно? И кто он на самом деле? Риа все чаще задумывалась об этом, и любопытство ее нарастало вместе с яростью. Риа с Кооса не привыкла к тому, чтобы ее оставляли с носом.

Охотница начала «набивать живот», как говорили старожилы: даже в полдень луна виднелась в небе, поблескивая в ярком осеннем свете. Перед различными заведениями вроде «Приюта путников» и на открытых верандах хозяйских домов на больших ранчо вроде «Рокинг Б» Ленджилла или «Ленивой Сюзан» Ренфрю начали появляться одетые в лохмотья пугала с набитыми соломой головами. Обязательно в сомбреро и с корзиной, наполненной дарами нового урожая в руках. Каждое пугало смотрело на пустеющие поля белыми, вышитыми стежками глазами.

Риа плевать хотела на праздничные танцы и карнавальные игры, но спалось ей не лучше тех, кто никак не мог дождаться ярмарки Жатвы. Чуть ли не каждую ночь она до рассвета лежала без сна, голова ее гудела от ярости. Незадолго до той ночи, когда Джонас держал совет с канцлером Раймером, она решила напиться, дабы спиртное принесло желанное забытье. И настроение у нее отнюдь не улучшилось, когда она обнаружила, что бочонок с грэфом практически пуст: воздух вновь огласили ругательства.

– Помни о своем обещании, – нервно бросил Ален Катберту, когда они услышали приближающийся топор копыт. – Держи себя в руках.

– Я помню, – ответил Катберт, но сомнения его не рассеялись. И когда Роланд, обогнув бункер, въехал во двор, отбрасывая длинную тень в закатных лучах, нервно сжал кулаки. Потом велел пальцам разжаться, что они и сделали. А когда Роланд спешился, вновь сжались, впившись ногтями в ладони.

До сезона дождей оставался еще месяц, но следующее утро выдалось пасмурным. В воздухе висела морось. Роланд и Катберт закутались в пончо и поскакали в город, оставив Алена прибираться по дому. За пояс Роланд заткнул список ферм и ранчо, которые им хотелось осмотреть, начав с трех маленьких, принадлежащих феоду. Список они составили накануне вечером. Спешка не предусматривалась: график растянулся до Нового года и в точности соответствовал темпу, которого они придерживались при работе в порту.

На стук Роланда дверь открыл Джонас. На его груди красовалась звезда помощника шерифа, он окинул их бесстрастным взглядом:

– Добрый день. Заходите, на улице очень уж сыро.

Он отступил в сторону, давая им пройти. Его хромота в этот день особенно бросалась в глаза: Роланд решил, что причиной тому – погода.

Покормив скотину и вернувшись в дом, Сюзан направилась прямиком в кладовую за соком. Она не заметила тетку, которая стояла у трубы и наблюдала за ней. Поэтому вздрогнула, когда Корделия к ней обратилась. Поразил ее не столько внезапно раздавшийся голос, сколько ледяной тон:

– Ну вот! – воскликнул шериф Эвери, когда сэй Диаборн и сэй Хит ушли. – Как ты и говорил, они такие медлительные только потому, что хотят все сделать как надо. – Он еще раз просмотрел список и довольно хохотнул: – Ты только взгляни! Какая прелесть! Ура! Мы успеем заранее убрать все то, что видеть им ни к чему.

Роланд и Катберт возвращались на «Полосу К» вдоль Спуска – сегодня они ничего считать не собирались. Поначалу, несмотря на дождь и низкие серые облака, к Катберту вернулась свойственная ему веселость.

– Ты видел их лица? – засмеялся он. – Видел, Роланд… извини, Уилл? Они заглотнули наживку, не так ли? Заглотнули не поперхнувшись.

На следующей неделе погода словно советовала людям укладываться в кровать после ленча и не вылезать из нее до обеда, а из дома выходить лишь по крайней на то надобности. Конечно, дождь не лил как из ведра, но превратил сбор яблок в опасное занятие (несколько человек сломали ноги, а в Семимильном саду молодая женщина, упав с верхней перекладины лесенки, серьезно повредила позвоночник), а уборку картофеля – в пытку: большая часть времени уходила на то, чтобы вытягивать из грязи телеги. В «Зеленом сердце» праздничные гирлянды, развешанные к ярмарке Жатвы, намокли, и их пришлось убрать. Добровольцы-оформители со всевозрастающим нетерпением ждали, когда же погода улучшится и они смогут вновь приняться за работу.

И уже когда казалось, что моросящий дождь никогда не прекратится, а ноющий вой червоточины сведет всех жителей Хэмбри с ума, сильный ветер, чуть ли не ураган, подул с океана и унес облака прочь. И утром город проснулся под ярко-синим небом и солнцем, окрасившим бухту золотом, а в полдень залившим ее белым огнем. Сонливость горожан как рукой сняло. По картофельным полям покатились телеги. В «Зеленом сердце» армия женщин принялась украшать сцену, на которой Джейми Макканну и Сюзан Дельгадо предстояло стать Юношей и Девушкой Жатвы.

Наиболее эффективным средством для развязывания языка женщинам определенного возраста и темперамента является чай. Поэтому Джонас, не колеблясь ни секунды, отставил свои планы выпить кружку пива (и, возможно, поближе познакомиться с очаровательной цветочницей). Вместо этого он усадил сэй Дельгадо в освещенной солнцем части павильона (не так далеко от красного камня, хорошо знакомого Роланду и Сюзан) и заказал большой чайник и пирожные. Ожидая выполнения заказа, они наблюдали за приготовлениями к ярмарке Жатвы. В парке стучали топоры, визжали пилы, то и дело раздавались взрывы хохота.

В, хрустальном шаре Риа нравилось все, но особый восторг вызывало у нее его умение показать всю человеческую мерзость. Никогда розовые глубины не открывали ей одного ребенка, который успокаивал бы другого, упавшего во время игры, или усталого мужа, который положил голову на колени жены, или стариков, мирно ужинавших на исходе дня, все это не представляло для магического кристалла никакого интереса, да и для Риа тоже.

Джонас избавился от Корделии при первой возможности… хотя представилась она не так скоро, как ему хотелось бы. Старушку пришлось умасливать по первому разряду. Он понимал, что она ему еще пригодится. В итоге он даже поцеловал ее в уголок рта (бедняжка так покраснела, что Джонас испугался, а не хватит ли ее удар) и сказал, что обязательно выяснит, так ли основательны ее подозрения.

Первым делом он проверил цистерны. Нашел их в целости и сохранности: они стояли рядком, на новых колесах, готовые в нужное время двинуться в путь, укрытые нарубленными ветками. Некоторые ветви пожелтели на концах, но прошедшие дожди освежили их. Джонас убедился, что к веткам никто не прикасался.

Корал Торин шагала по Травной улице к «Приюту путников». Во рту у нее пересохло, голова гудела. Она встала лишь час тому назад, а похмелье уже совсем ее замучило. В последнее время она слишком много пила и знала об этом. Практически каждый вечер, хотя на людях ограничивала себя одним-двумя стаканчиками. Пока, полагала она, никто не подозревал о ее дурной привычке. А раз никто не подозревал, она рассчитывала и дальше сохранить все в тайне. Но как еще она могла переносить своего идиота брата? Этот идиотский город? И, разумеется, тот заговор, в котором участвуют вся Ассоциация конезаводчиков и по крайней мере половина крупных фермеров.

Если бы она заснула пьяная, как в последние месяцы у нее вошло в привычку, то не проснулась бы от скрипа пружин… ее не разбудил бы и взрыв бомбы. Хотя они и принесли с собой бутылку, она так и стояла на столике в спальне, которую Корал занимала в «Приюте» (размером как три клетушки шлюх), виски в ней не убавилось.

Роланд, Катберт и Алан вышли на крыльцо бункера на ранчо «Полоса К» почти через два часа после того, как Джонас покинул комнату Корал в «Приюте путников». К тому времени солнце уже достаточно высоко поднялось над горизонтом. Они не относились к тем, кто любит поспать по утрам, но, как резонно указал Катберт: «Мы должны поддерживать имидж Привходящего мира. Негоже нам вставать с первыми петухами».

– Я не хочу идти туда, сэй Торин. – На обычно веселом лице Шими отразилась тревога. – Я ужасно боюсь эту женщину. Она такая страшная. И бородавка у нее на носу, вот здесь. – Он коснулся кончика своего гладкого носа.

Корал, которая вчера оторвала бы ему голову, если б он позволил себе вот так препираться с ней, сегодня проявила ангельское терпение.

После отъезда молокососов Джонас еще час простоял на склоне холма. А когда поднялся на вершину, то едва разглядел их – три точки на Спуске в четырех милях от него. Отправились на работу. И никаких признаков того, что они что-то заподозрили. Они, конечно, умнее, чем он поначалу думал… но далеко не так умны, как казалось им самим.

Когда Ален галопом подскакал к Роланду, тот предпочел не заметить его побледневшего лица и горящих, испуганных глаз.

– Я насчитал тридцать одну лошадь, все с тавром феода, короной и мечом. А ты?

– Мы должны возвращаться, – воскликнул Ален. – Что-то не так. Это дар. Никогда я не ощущал его так ясно.

Скрип. Скрип-скрип.

Джонас уже собирался сдаться, когда нашел то, что искал. Он-то полагал, что без труда отыщет тайник, но молокососы заставили его попотеть, это точно.

Он опустился на колено, лезвием ножа приподнял скрипящую половицу. Под ней оказались три свертка, обмотанные тканью. Влажные на ощупь, пахнущие ружейным маслом. Джонас развернул все, желая посмотреть, какое оружие привезли с собой эти мальчишки. Ничего необычного он не обнаружил. В двух лежали по одному пятизарядному револьверу. В третьем – два шестизарядных, качеством повыше. На какое-то мгновение Джонас даже подумал, что нашел большие револьверы стрелка, со стальным вороненым стволом, рукояткой, отделанной сандаловым деревом, громадной мушкой. Эти револьверы он бы увез с собой, невзирая ни на что. И облегченно выдохнул, увидел обычные стальные рукоятки. Пусть его постигло разочарование, зато прочистились мозги.

Хижина Риа, с каменными стенами и поросшей мхом крышей, притулилась у вершины последнего холма Кооса. С нее открывался прекрасный вид на северо-западную равнину: Плохую Траву, пустыню, Скалу Висельников, каньон Молнии… но Шими, когда он осторожно завел старого Капризного во двор Риа, было не до зрелищ. Последние час или два живот его урчал от голода, но тут он обо всем забыл. Место это он ненавидел больше всего на свете, даже больше СИТГО с торчащими вышками и нескончаемым громыханием.

Роланд удивил Катберта, предложив в два часа дня вернуться на «Полосу К». На вопрос Катберта почему, Роланд только пожал плечами, обойдясь без слов. Берт посмотрел на Алена, но не нашел ответа на его задумчивом лице.

Когда они подъезжали к ранчо, предчувствие беды захлестнуло Катберта. А уж когда поднялись на холм, стало ясно, что возникло оно не на пустом месте: бункер встречал их распахнутой дверью.

Урон им нанесли значительный. Как ты и ожидал, подумал Катберт, злобно глянув на Роланда. А переведя взгляд на Алена, мрачного, но не особо удивленного увиденным, мысленно поправился. Как вы оба ожидали.

Роланд наклонился над одним из мертвых голубей, что-то поднял, Катберт поначалу не разобрал, что именно. Затем Роланд выпрямился и показал находку своим друзьям. Волос. Очень длинный, очень белый. Он развел большой и указательный пальцы, и волос упал на пол. И остался лежать между клочками фотографии отца и матери Катберта Оллгуда.

Во дворе Катберт уже ничего не мог с собой поделать – его ярость выплеснулась на Алена. Они стояли друг против друга, залитые солнцем. Ален – несчастный и печальный, Катберт – сжав пальцы в кулаки с такой силой, что они вибрировали.

– Почему ты всегда оправдываешь его? Почему?

Ускакал он далеко, по Прибрежной дороге, поначалу стараясь ни о чем не думать. На собственном опыте он убедился, что в голову иной раз забредают интересные мысли, безо всяких усилий с его стороны: лишь бы дверь оставалась открытой. Зачастую полезные мысли.

Но в этот день такого не случилось. Сбитый с толку, несчастный, понятия не имея, что предпринять, на чем остановиться, Берт повернул к Хэмбри. Из конца в конец проехал Главную улицу, голосом или взмахом руки приветствуя тех, кто приветствовал его. Они встретили здесь много хороших людей. Некоторых он считал друзьями, чувствуя, что простой люд Хэмбри принял их за своих, молодых людей, уехавших так далеко от дома и семьи. И чем ближе знакомился Берт с простыми людьми, тем больше крепло его убеждение в том, что они не принимают никакого участия в заговоре Раймера и Джонаса. Не потому ли Благодетель и выбрал Хэмбри для осуществления своих черных замыслов, что горожане, действительно верные Альянсу, как стеной прикрывали грязные игры канцлера и его людей?

Будь на то его желание, Шими добрался бы до дома Дельгадо двумя часами раньше, но он плелся со скоростью черепахи, лежащее за пазухой письмо так и придавливало его к земле. Ужасное, ужасное письмо. Он не мог даже думать о нем, потому что боги обделили его разумом, но знал, что письмо принесет много горя.

Рой Дипейп поджидал Джонаса в «Приюте путников», куда тот в отличном расположении духа и возвратился из поездки на «Полосу К». Посланец таки прибыл, объявил Дипейп, улучшив и без того прекрасное настроение Джонаса. Однако Рой почему-то не лучился счастьем, как ожидал Джонас. Скорее наоборот.

Двадцатью минутами позже Элдред Джонас миновал арку со словами «ВХОДИТЕ С МИРОМ» и оказался на вымощенном дворе Дома-на-Набережной. На душе у него кошки скребли. Он ожидал, что приедет Латиго… а приехал, если Рой слишком уж не ошибся, кто-то другой.

Мигуэль, широко улыбаясь, поспешил к нему. Взял поводья из рук Джонаса.

Когда Катберт вернулся на «Полосу К», спустилась ночь. Роланд и Ален играли в карты. Бункер они как могли привели в порядок. Даже от надписей, спасибо скипидару, найденному в чулане при конюшне, остались только розовые разводы, а теперь друзья сражались в Casa Fuerte, или «Свежее пятно», как называли эту игру в Гилеаде. Так или иначе, игра эта представляла собой разновидность «Следи за мной», карточной игры, в которую рубились в салунах и у походных костров испокон веку.

Охотничья Луна ушла. Демоническая еще не показала своего лица, но небо сияло яркими звездами, так что света хватало. Лошадь Катберта, еще оседланная, стояла у крыльца, привязанная к перилам. За ней поблескивал серебром квадрат пыльного двора.

– Где оно? – спросил Роланд. Все они были без оружия. К счастью для них. – То, что ты хочешь мне показать?

Солнце только поднялось над горизонтом, когда Роланд и Катберт двинулись в путь. Спуск, еще влажный от утренней росы, полыхал оранжевым огнем первых солнечных лучей. Дыхание всадников и лошадей парком вилось в воздухе. Утро это осталось у них в памяти навсегда. Впервые в жизни они выехали с револьверами в кобурах. Впервые предстали перед миром стрелками.

Они поднимались по проселочной дороге, где не так уж давно Сюзан (Сюзан, которая знала гораздо меньше как о происходящем в окружающем мире. так и о его устройстве) распевала «Беззаботную любовь» под светом Целующейся Луны. Там, где дорога уперлась во двор Риа, они остановились.

– Мы должны встретиться, – объявил Роланд по пути в город.

– Мы четверо. Как я понимаю, ты об этом? – уточнил Катберт.

– Да. Я хочу рассказать обо всем, что знаю и о чем догадываюсь. Хочу изложить вам свой план. Объяснить, почему мы выжидаем.

– Давно пора.

– Сюзан сможет нам помочь. – Роланд словно рассуждал сам с собой. Катберт улыбнулся, заметив листик, желтеющий в его черных волосах. – И помощь ее придется нам как нельзя кстати. Почему я этого не видел?

Убедившись, что мальчишки уехали. Риа выползла из хижины в ненавистный солнечный свет. Заковыляла к дереву, упала на колени у останков змеи, рыдая в голос.

– Эрмот, Эрмот! Посмотри, что они с тобой сделали!

Голова лежала отдельно, с открытой пастью, ядовитыми зубами, на которых застыли поблескивающие в солнечных лучах капельки яда. Блестели и остекленевшие глаза. Она подняла голову Эрмота, поцеловала в пасть, слизнула капельки яда, всхлипывая, с катящимися по щекам слезами.

Через три дня после визита Роланда и Дипейпа на Коос, ближе к вечеру. Рой Дипейп и Клей Рейнолдс на пару поднялись на второй этаж «Приюта путников» и направились к двери просторной спальни, которую занимала Корал Торин. Клей постучал. Джонас предложил им войти, дверь, мол, не заперта.

Девушка, хотя и юная, была замужем. Юноша, хоть и красивый, был психически неуравновешен.

Однажды ночью она встретилась с ним в укромном месте, чтобы сказать, что на их романе, при всей его сладостности, надо ставить точку. Он ответил, что роман их не закончится никогда, так указывают звезды. Она возразила, что, возможно, указывали, но нынче созвездия переменились. Может, он начал плакать. Может, она рассмеялась – от нервов, естественно. Но, независимо от причины, для смеха она выбрала самый неудачный момент. Он схватил с земли камень и вышиб ей мозги. Потом, придя в себя и осознав, что натворил, он привалился спиной к гранитной стене, положил ее бедную разбитую голову на свои колени и перерезал себе горло под взглядом сидящей на соседнем дереве совы. Он умер, покрывая ее лицо поцелуями, а когда наутро юношу и девушку нашли, кровь, его и ее, склеила намертво их губы.

Сначала Сюзан посмотрела на флегматичного блондина с круглым лицом, которого звали не Ричард Стокуорт, а Ален Джонс. Потом на второго, который, она это чувствовала, сомневался в том, что она может помочь, и даже злился на нее, Катберта Оллгуда.

Они сидели бок о бок на поваленном могильном камне, их ноги прятались в тумане. Сюзан соскользнула со спины Быстрого и медленно направилась к ним. Они встали. Ален поклонился по обычаю Привходящего мира, выставив ногу вперед.

– Мы – ка-тет, – объявил Роланд. – Мы – единство из множества.

Он по очереди посмотрел на каждого и не увидел в их глазах возражений. Они прошли в мавзолей, при выдохе из их ртов и носов вырывался пар. Роланд присел на корточки, вновь оглядел всех троих, рядком сидевших на каменной скамье, по краям которой в каменных горшках стояли засохшие букеты цветов. Пол усыпали опавшие лепестки роз. Катберт и Ален, сидевшие по бокам, обняли Сюзан. Вновь Роланд подумал о них как о сестре и ее братьях-защитниках.

В мавзолее повисла гробовая тишина. Нарушила ее Сюзан.

– Ты сошел с ума. – В голосе, однако, слышался восторг.

– Нет, – возразил ей Катберт. – С головой у него все в порядке. Ты думаешь о той расселине, не так ли, Роланд? Перед изломом в дне каньона.

Роланд кивнул.

– Четверо могут без труда вскарабкаться по ней. Наверху заготовим камней. Достаточно много, чтобы завалить ими тех, кто попытается полезть следом.

Они проговорили еще минут двадцать, внеся в первоначальные планы минимум изменений: все, похоже, понимали, что неопределенность ситуации не допускала более детальной проработки. Ка затянула их в эту историю, вот они и рассчитывали, что та же ка и их собственная отвага помогут им из нее выпутаться.

Лошади стояли оседланные, снаряженные в дорогу. Трое юношей, внешне спокойные, в душе так и рвались в путь. Кого, как не юных, влекут далекие странствия, таящие сюрпризы за каждым поворотом, каждым холмом.

Происходило все это во дворе к востоку от Зала Предков, совсем рядом с той полоской травы, на которой Роланд победил Корта, положив начало цепочке последующих событий. Небо просветлело, но солнце еще не поднялось над горизонтом. И туман серыми полосами лежал на зеленых полях. В двадцати ярдах от них отцы Катберта и Алена стояли на страже, широко раздвинув ноги, положив руки на рукоятки револьверов. Они не ждали атаки Мартена (вроде бы он уехал не только из дворца, но и из Гилеада), однако никто не отменял поговорку: береженого берегут боги.

– Роланд! – Локоть ткнулся ему в ребра, достаточно сильно, чтобы отогнать воспоминания и вернуть его в настоящее. Локоть Катберта. – Делай хоть что-нибудь, если у тебя есть на то желание! И давай поскорее уйдем из этого склепа. Я продрог до костей!

Роланд прижался губами к уху Алена:

– Ты отнимешь у нее хрустальный шар? – спросила Сюзан. Они возвращались в Дом-на-Набережной, и она сидела позади него, обхватив за талию руками.

– Пока пусть он останется там, где находится сейчас. Магический кристалл отдан ей на хранение Джонасом, который получил его от Фарсона, в этом я не сомневаюсь. И его повезут на запад вместе с остальным добром. В этом тоже сомнений быть не может. Мы возьмем его, когда будем разбираться с нефтью и людьми Фарсона.

Вот и приходит в Меджис fin de ano, называемое во Внутренних феодах закрытием года. Приходит, как и тысячу раз до того… или десять тысяч, или сто тысяч. Никто не может сказать точно: мир «сдвинулся», и время стало не таким, как прежде. В Меджисе есть поговорка: «Время – лицо на воде».

Корал Торин шла по Главной улице от отеля «Гавань», когда заметила Шими, ведущего Капризного в противоположном направлении. Юноша пронзительным, но мелодичным голосом напевал «Беззаботную любовь». Шел он медленно: Капризный тащил на себе два бочонка размерами поболе тех, что недавно отправились на Коос.

Мигуэль встретил Шими под аркой Дома-на-Набережной, окинул презрительным взглядом, каким удостаивал всех, кто стоял ниже его на социальной лестнице, выдернул пробку сначала из одного бочонка, потом из второго. К содержимому первого только принюхался, наклонившись к отверстию в днище, во второй сунул большой палец и задумчиво пососал его. С провалившимися щеками, беззубым ртом и шевелящимися губами он напоминал сосущего соску бородатого младенца.

На следующий день Рейнолдс поскакал в СИТГО. Лицо укутал шарфом, оставив только глаза. Ему не терпелось выбраться из этого чертова Хэмбри, где пастбища так близко соседствовали с морем. Вроде бы и температура упала не так сильно, но ветер, набрав скорость надводной гладью, резал как ножом. А еще больше угнетало его другое: ощущение обреченности, накрывшее город, да и весь Меджис, в преддверии ярмарки Жатвы. Рой это тоже чувствовал. Об этом ясно говорил его взгляд.

Всю предшествующую празднику Жатвы неделю Риа просидела перед магическим кристаллом, вглядываясь в его глубины. Черной ниткой она пришила голову Эрмота к его телу, мертвой змеей обвязала себе шею да так и сидела, не замечая запаха разложения, который со временем только усиливался. Дважды подходил Масти, громко мяукал, требуя еды, и всякий раз Риа ногой отталкивала его, не отрывая взгляда от хрустального шара. Она сама все более превращалась в скелет, а глаза уже напоминали глазницы тех черепов, что лежали в висевшей в углу сетке. Иной раз она впадала в дрему, с гниющей змеей на шее, с хрустальным шаром, лежащим на коленях. Упиралась острым подбородком в шею, из уголков рта вниз бежали струйки слюны, но спать она не спала. Она не могла терять время на сон: слишком многое показывал ей магический кристалл.

– Дай я ее зажгу, боги тебя побери. – Джонас узнал говорившего: этот мальчишка махнул Джонасу отрезанным собачьим хвостом и крикнул: «Мы – Большие охотники за гробами, как и ты!»

Другой мальчишка, к которому обращался этот ангел, никак не желал расставаться с куском печенки, который они увели из-под носа владельца мясной лавки на нижнем рынке. Первый схватил его за ухо, вертанул. Второй мальчишка вскрикнул, выронил печенку из вымазанных кровью рук.

Катберт и Ален остановили лошадей у устья каньона Молнии. Ветер уносил от них «голос» червоточины, но от него все равно гудела голова, дребезжали зубы.

– Как же я ее ненавижу. – процедил Катберт. – Давай поторопимся.

– Да, – согласился с ним Ален.

Они спешились, неуклюжие в полушубках, привязали лошадей к кустам, что росли неподалеку. В обычной ситуации они обошлись бы без этого, но знали, что надсадный вой червоточины лошадям тоже не по нутру. Катберту даже послышалось, что червоточина разговаривает с ним, настойчиво предлагает пройти к ней. Настойчиво и убедительно.

В Меджисе, как и в любом другом феоде Срединного мира, последняя неделя перед Ярмаркой посвящалась политике. Влиятельные люди съезжались со всех концов феода, одно совещание сменялось другим, подготавливая главное событие – Форум феода, который по традиции проходил в день Жатвы. Сюзан участвовала во всех этих мероприятиях, живое доказательство того, что у мэра есть еще порох в пороховницах. Присутствовала и Олив, раз за разом выпивая до дна чашу унижения. Они сидели по обе стороны стареющего петушка. Сюзан наливала кофе. Олив раздавала пирожные. Обе с благодарностью выслушивали хвалебные отзывы о качестве еды и напитков, к приготовлению которых они не имели ни малейшего отношения.

На следующее утро, в предрассветной тьме, Олив Торин прокралась из комнаты, где теперь спала одна, в другую, которую почти сорок лет делила с мужем. Пол холодил босые ноги, и она вся дрожала, когда добралась до кровати… но дрожала она не только от холода. Она легла рядом с костлявым, храпящим мужчиной в ночном колпаке, а когда он отвернулся от нее (при этом громко захрустели его коленки), прижалась к нему и обняла. Безо всякой страсти, лишь ради того, чтобы разделить его тепло. Узкая грудь Харта, знакомая ей не меньше ее собственной, более чем пышной, поднималась и опадала под ее руками, и Олив начала успокаиваться. Он шевельнулся, и она подумала, что сейчас Харт проснется и обнаружит, что впервые за многие годы она делит с ним ложе.

Игровые павильоны открылись в «Зеленом сердце» за два дня до ярмарки Жатвы, и первые горожане попытали удачи на вращающемся колесе, в метании бутылок, в бросках мяча в баскетбольное кольцо. Появился и пони-поезд… телега, заполненная смеющимися ребятишками, которую пони тянул по узким рельсам, выложенным восьмеркой.

В тот день, ближе к вечеру, Сюзан и Роланд встретились в хижине в Плохой Траве. Она рассказала ему о гроссбухе с вырванными страницами, а Роланд показал ей то, что оставил в северном углу хижины, запрятав под груду рваных шкур.

Сначала она посмотрела на содержимое тайника, потом подняла на него широко раскрытые, испуганные глаза.

В тот самый вечер, когда лыбящаяся Демоническая Луна появилась над горизонтом, Корделия вышла из дому и медленным шагом направилась через лужайку к огороду, обходя по широкой дуге кучу листьев, которую сгребла днем. В руках она несла одежду. Бросила ее на землю у шеста, на котором торчало пугало, посмотрела на поднимающуюся луну. Увидела подмигивающий глаз, злобную ухмылку. Серебряная, как кость, эта луна, белая пуговица на фиолетовом шелке.

В половине четвертого утра, в день, предшествующий празднику Жатвы, Стенли Руис решил, что пора закрывать заведение. Музыка стихла двадцать минут назад: Шеб на час переиграл музыкантов с нижнего рынка и теперь спал, ткнувшись лицом в опилки. Сэй Торин давно поднялась наверх, куда-то подевались и Большие охотники за гробами: Стенли почему-то думал, что эту ночь они проводят в Доме-на-Набережной. Он также думал, что в эту ночь будут твориться черные дела, хотя и не мог сказать, откуда у него такие мысли. Он посмотрел на двухголовое чучело.

Аккурат в то время, когда некая проститутка и некий бармен смотрели на кровавую луну, Кимба Раймер проснулся от собственного чиха.

Холодновато для Жатвы, подумал он. Поскольку эти два дня мне придется провести вне дома, как бы…

Что-то защекотало кончик его носа, он вновь чихнул. Чих этот, вырвавшийся из его узкой груди и рыбьего рта в темноту спальни, по звуку чем-то напоминал выстрел из малокалиберного пистолета.

Около пяти утра мэр Торин проснулся от кошмара. В его сне птица с розовыми глазами медленно кружила над феодом. И там, куда падала ее тень, трава, желтела, листья опадали с деревьев, посевы гибли. Тень эта превращала зеленый и благодатный феод в бесплодные земли. Это, конечно, мой феод, но и птица тоже моя, подумал он перед тем как проснуться, свернувшись в клубок у края кровати. Моя птица, ибо я привез ее сюда, я выпустил ее из клетки.

Джонас показал Френу Ленджиллу, где расставить его людей: двоих в конюшне, шестерых – снаружи. Трое спрятались за ржавыми остовами сельскохозяйственной техники, двое – в руинах пожарища, один, Дейв Холлис, затаился на крыше конюшни. Ленджилла порадовало, что люди его отнеслись к порученному делу более чем серьезно. Конечно, им предстояло иметь дело с мальчишками, но эти мальчишки однажды взяли верх над Большими охотниками за гробами.

В то утро Роланд, Катберт и Ален вышли из бункера в четверть седьмого, рядком постояли на крыльце. Ален допивал кофе. Катберт зевал и потягивался. Роланд застегивал рубашку и смотрел на юго-запад, в сторону Плохой Травы. Думал он не о предстоящей схватке с превосходящими силами противника, а о Сюзан. Ее слезах. Старая жадная ка, как я тебя ненавижу – ее слова.

Роланда так энергично усаживали на лошадь, что он едва не свалился на землю с другой стороны… свалился бы, если б Дейв Холлис не поддержал его и не вставил сапог Роланда в стремя. При этом Дейв нервно улыбнулся стрелку.

– Мне очень жаль видеть тебя здесь, – сказал ему Роланд.

Когда они скрылись из виду, Джонас вошел в бункер, поднял половицу, под которой хранился арсенал молокососов, но обнаружил там только два револьвера. Пара шестизарядных, с темными рукоятками, несомненно, револьверы Диаборна, исчезли.

Ты на западе. Душа такого человека, как ты, не может покинуть запад. Ты будешь жить в изгнании и умрешь, как жил.

– Просыпайся! Просыпайся, сэй! Просыпайся! Просыпайся!

Слова приходили из далекого далека. Даже когда ее начала трясти чья-то рука и Сюзан поняла, что проснуться придется, ей потребовалось немало усилий, чтобы разлепить веки.

Уже какую неделю она не могла выспаться, а тут крепко заснула, хотя на это не рассчитывала… особенно в эту ночь. Она лежала без сна в роскошной спальне в Доме-на-Набережной, ворочаясь с боку на бок. Ночная рубашка задралась вверх и сбилась комом под поясницей. Встав по малой нужде, Сюзан скинула эту мерзкую хламиду, швырнула в угол и забралась в постель голой.

Рейнолдс пробыл с Джонасом дольше Дипейпа, поэтому ему хватило одного взгляда на скачущего к ним всадника, чтобы повернуться к партнеру.

– Не задавай ему глупых вопросов… в это утро он не расположен на них отвечать.

– Откуда ты знаешь?

– Не важно. Главное – не разевай по пустякам свою гребаную пасть.

Сорокалетняя Тереза Мария Долорес О’Шивен, пухленькая, симпатичная, мать четверых детей, жена Питера, весельчака скотовода, торговала на верхнем рынке коврами и гобеленами. Она выполнила не один и не два серьезных заказа Дома-на-Набережной, так что ее семья ни в чем не нуждалась и ни в чем себе не отказывала. Хотя ее муж и работал на ранчо, семью О’Шивен в любые времена и в любой стране отнесли бы к среднему классу. Двое ее старших детей выросли и уехали из дома, один даже покинул феод. Третий сын на Новый год намеревался жениться на своей любимой, и только младшая дочь подозревала, что с матерью не все в порядке. Но даже она представить себе не могла, сколь близка Тереза к той черте, за которой начинается безумие.

Из хижины вырвался вопль. Дипейп повернулся к Джонасу. Глаза его округлились, по коже побежали мурашки. В вопле не было ничего человеческого.

– Риа! – вновь позвал Джонас. – Принеси хрустальный шар, женщина, и передай его нам! У меня нет времени на игры!

Дверь распахнулась. Дипейп и Рейнолдс выхватили револьверы, как только старая карга вышла на крыльцо, щурясь от солнечного света, словно некое существо, всю жизнь проведшее в пещере.

Солнечный свет, ударивший Риа в глаза, помешал увидеть револьвер в руке Дипейпа. Когда же к ней вернулось зрение, Дипейп уже успел убрать оружие. Она обвела взглядом выстроившихся перед ней мужчин: рыжеволосого в очках, еще одного в плаще и седого Джонаса, хриплый смешок сорвался с ее губ. Разве она их боялась, этих могучих Охотников за гробами? С чего, собственно, ей бояться? Они же мужчины, обычные мужчины, которых она побивала всю свою жизнь. Да, они думали, что власть и сила на их стороне, в Срединном мире никого не обвиняли в том, что он забыл лицо своей матери, но на самом деле они слабаки: грустная песня вышибала у них слезу, обнаженная грудь превращала в кисель, их уверенность в том, что они сильны, круты и мудры, только помогала манипулировать ими.

Рейнолдс услышал жужжание мух еще до того, как открыл ворота сарая, и тут же понял, что козлы Риа окончили свои дни. Они лежали в своем загоне, раздувшиеся, с торчащими вверх ногами, в глазах копошились червяки. Рейнолдс решил, что прошло никак не меньше недели с того дня, как Риа в последний раз кормила и поила их.

Паника заразительна, особенно в ситуации, когда ничего не знаешь, а вокруг все в движении. А первым камешком, что положил начало лавине, накрывшей Сюзан, стал старый музыкант Мигуэль. Он стоял посреди мощеного двора Дома-на-Набережной, прижимая метлу к груди, и взглядом, полным тоски и изумления, провожал и встречал всадников, пролетавших мимо. Сомбреро сбилось ему на спину, и потрясенная Сюзан увидела, что обычно нарядный и аккуратный Мигуэль надел пончо наизнанку. Его щеки блестели от слез и, поворачиваясь, делая шаг к кому-то из знакомых, чтобы приветствовать его, Мигуэль напомнил Сюзан ребенка, который однажды едва не угодил под копыта запряженной в телегу лошади. Ребенка в последний момент успел перехватить отец, но кто сможет перехватить Мигуэля?

Она мчалась по Равной улице, каблуками понуждая Пилона прибавлять скорость, пока могучий жеребец уже не скакал – летел. Мысли, вопросы, возможный план действий… для всего этого места в ее голове не нашлось. Сквозь туман она видела толпящихся на улице людей, но не мешала Пилону самому прокладывать путь между ними. Что с ней осталось, так это его имя. Роланд, Роланд, Роланд! – криком отзывалось в ушах. Храбрый ка-тет, созданный ими на кладбище, канул в небытие: три его члена сидели за решеткой, и жить им оставалось недолго (если их уже не убили), четвертый, остававшийся на свободе, совсем потерял голову, обезумел от ужаса, как залетевшая в сарай птица.

Выехав из города по Великому тракту, Сюзан увидела приближающихся к ней всадников и свернула с дороги, решив, что сейчас не время попадаться кому-либо на глаза. Она завела Пилона за старый амбар, погладила по шее, успокоила ласковым словом.

Чтобы поравняться с ней, всадникам понадобилось значительно больше времени, чем предполагала Сюзан. Причину она поняла, лишь когда они проехали мимо амбара, высунуться из-за которого девушка не решалась. С ними была Риа, восседавшая на черном возке, расписанном магическими символами. Ведьма стала еще более страшной в сравнении с той ночью, когда Сюзан побывала у нее. Тогда, в свете Целующейся Луны, она еще походила на женщину. Теперь же в возке качалось из стороны в сторону не человеческое существо, а покрытый язвами тролль. Сопровождали Риа Большие охотники за гробами.

До лачуги в Плохой Траве Сюзан добралась в час дня. Какое-то время оставалась в седле, глядя на лачугу. Неужели она и Роланд были здесь каких-то двадцать четыре часа назад? Любили друг друга и строили планы на будущее? Верилось в это с трудом, но, спешившись и войдя в лачугу, она увидела корзинку, в которой вчера принесла еду. Корзинка стояла на колченогом столике, где они ее и оставили.

Около двух часов дня весть о том, что Френ Ленджилл выступит в городском Зале собраний, облетела Хэмбри. Никто не знал, откуда пришла эта новость (слишком определенная, чтобы смахивать на слух), но никого это и не волновало: информацию просто передавали соседу.

К трем часам горожане забили зал до отказа, да еще человек двести стояли снаружи, дожидаясь, когда слово Ленджилла дойдет к ним через вторые и третьи руки. Корал Торин, которая первой сообщила о предстоящем выступлении Ленджилла посетителям «Приюта путников», само выступление проигнорировала. Она и так знала, что скажет Ленджилл, более того, поддержала точку зрения Джонаса, предложившего обойтись минимумом слов, изложить все как можно проще и понятнее. Приводить веские доводы смысла не имело: в праздник Жатвы к заходу солнца горожане превратятся в толпу, а толпа всегда находит себе лидеров, причем тех, кого надо.

Толпа расходилась молча. Многие, как и предполагал Ленджилл, направились в салуны. Путь их пролегал мимо тюрьмы… но практически никто не удостоил ее и взглядом. Крыльцо пустовало (только пугало с красными руками сидело в кресле-качалке шерифа Звери), дверь раскрыли настежь, как обычно в теплые и солнечные дни. Юноши находились в камерах, все так, но шериф не сподобился усилить охрану.

Неподалеку от «Полосы К», на Спуске, глазам Сюзан предстало зрелище, заставившее ее натянуть поводья. Рот девушки изумленно раскрылся. В трех милях к востоку дюжина ковбоев гнала громадный табун, каких видеть ей еще не доводилось: не менее четырехсот голов.

Может, их перегоняют на зимние квартиры, подумала Сюзан.

Сюзан боялась, что Джонас оставил своих людей на «Полосе К» (хотя не очень понимала, с какой целью), но страхи ее оказались напрасными. Ранчо пустовало пять или шесть лет, прошедших со времени пожара, спалившего дом, до прибытия троих юношей из Привходящего мира. Однако во дворе она заметила следы утренней стычки, а войдя в бункер, где спали юноши, – зияющую дыру в полу. Джонас не удосужился заложить ее половицей после того, как забрал револьверы Алена и Катберта.

У моей Сюзи есть недостатки, но она всегда появляется вовремя, говорил, бывало, Пат Дельгадо. Невероятно пунктуальная эта девочка.

Слова его подтвердились и в ночь перед праздником Жатвы. Сюзан обогнула собственный дом и подъехала к «Приюту путников» буквально через десять минут после того, как солнце скрылось за холмами и Главная улица укрылась лиловыми тенями.

Двадцать минут спустя, когда раздувшаяся оранжевая луна с трудом, словно беременная женщина, идущая в гору, всплыла над городом, по Холмовой улице одинокий скотовод вел за собой мула, направляясь к Управлению шерифа. Эта часть Холмовой улицы утонула в темноте. Одинокий фонарь горел у «Зеленого сердца», но парк (обычно шумный, веселый, ярко освещенный накануне ярмарки Жатвы) практически пустовал. Работали лишь предсказатели судьбы. В этот вечер никому не обещали светлого будущего, но желающие узнать его все равно приходили. Такова уж человеческая природа.

Дверь открылась, никто не удосужился запереть ее, когда Дейв Холлис пытался, наверное, уже в двухсотый раз, подобрать мелодию «Капитана Миллза». Шериф Эвери сидел за столом, откинувшись на спинку стула, сложив руки на огромном животе. Освещала кабинет шерифа настольная лампа под оранжевым абажуром.

Сюзан смотрела на расщепленный стол шерифа, забыв обо всем на свете: одно движение маленького пальчика – и такой результат, когда отчаянный крик Катберта вернул ее в реальный мир.

Она отпрянула к стене, счастливо избежав объятий Дейва, и вновь нажала на спусковой крючок. Грохот наполнил кабинет шерифа, и Дейва Холлиса, лишь на два года старше ее, отбросило назад с дымящейся дырой в рубашке, аккурат между двумя лучами звезды. Его широко раскрытые глаза словно не верили тому, что произошло. Рука сжимала монокль. Нога задела гитару, и она упала на пол, жалобно позвякивая струнами.

Эвери повалился ей на колени, тяжелый и мокрый, как кусок сырого мяса. Она чувствовала, как ей печет лицо. Где-то внизу заплясали язычки пламени.

– На столе! – кричал Роланд, изо всех сил тряся решетку. – Сюзан, кувшин с водой на столе! Ради твоего отца!

Она вылезла из-под Эвери, поднялась, поплелась к столу с горящим подолом пончо. Пахло паленой тканью, и она, в самом дальнем уголке мозга, похвалила себя за то, что завязала волосы узлом на затылке.

Когда они вошли в конюшню, освещенную одним тусклым газовым рожком, тень выступила из одного из стойл. Роланд тут же выхватил оба револьвера. Шими несколько мгновений смотрел на них, держа в одной руке стремя. Затем его лицо осветила широкая улыбка, глаза сверкнули счастьем, и он бросился к ним.

Час спустя, когда луна высоко поднялась над деревьями, ка-тет Роланда прибыл к нефтяному полю СИТГО. Они ехали параллельно Великому Тракту, но, так уж вышло, принятые ими меры предосторожности оказались напрасными – они не повстречали ни одного всадника: Великий Тракт пустовал. Словно праздник Жатвы в этом году отменили, подумала Сюзан… а потом вспомнила пугала с выкрашенными красным руками, и по ее телу пробежала дрожь. Завтрашним вечером они могли точно так же выкрасить руки Роланда, и еще смогут, если их поймают. Не только его руки. Наши тоже. В том числе и Шими.

Поначалу Джонас подумал, что взрывы гремят в его голове: следствие их любовных игрищ.

Любовные игрища, да. Любовные игрища – чушь собачья. В том, чем они занимались с Корал, любви не было ни грана. Любовь заменяло что-то другое. И еще как заменяло.

Ему и раньше попадались страстные женщины, которые заводили тебя в печь и держали там, меж подмахивающих бедер, но до Корал ему не встречалась женщина, идеально гармонирующая с его желаниями и устремлениями, с которой он входил в резонанс. К сексу он относился просто: брал, если что попадалось под руку, и забывал, если такой возможности не представлялось. А вот с Корал он хотел брать, брать и снова брать. Оказавшись вдвоем, они трахались, как кошки или хорьки: извиваясь, шипя, царапаясь, кусали друг друга, кляли последними словами, наслаждаясь, наслаждаясь, наслаждаясь. Иной раз, рядом с Корал, Джонасу казалось, что его поджаривают на сладком масле.

СИТГО они покинули со звоном в ушах, но в остальном целые и невредимые. Шими скакал за спиной у Катберта, за ними, на конце длинной веревки, тащился Капризный.

Именно Сюзан предложила место, где они могли бы скоротать время, и, как большинство решений, это показалось всем совершенно очевидным… после того как один из них его озвучил. И вот, вскоре после полуночи, когда день Жатвы уже вступил в свои права, впятером они прискакали к хижине в Плохой Траве, в которой Сюзан и Роланд несколько раз предавались любовным утехам.

В молчании шагали они среди сладко пахнущей травы, которую с удовольствием продолжали есть коровы и лошади, даже когда она уже раздувала, а потом разрывала им желудки. Высокая, на фут выше головы Роланда, трава зеленела, как летом. Дети иногда терялись в Плохой Траве и умирали там, но Сюзан не испытывала страха, находясь рядом с Роландом, даже не видя небесных ориентиров: врожденное чувство направления никогда не подводило его.

Луна начала спуск к горизонту, когда отряд из восьми человек выехал из-под арки с выбитыми на ней словами «ВХОДИТЕ С МИРОМ». Первыми скакали Джонас и Рейнолдс. За ними следовал черный возок Риа. Тянул его крепкий на вид пони, сил которому хватило бы и на ночь, и на половину следующего дня. Джонас хотел дать ей возницу, но Риа отказалась.

Примерно в то самое время, когда Джонас и его отряд свернули на Спуск, Роланд, Катберт и Ален садились в седла. Сюзан и Шими стояли у дверей хижины, держась за руки и не отрывая от них глаз.

– Вы услышите взрывы цистерн и почувствуете запах дыма. – обратился к ним Роланд. – Даже если ветер будет дуть от вас, все равно почувствуете. А через час увидите дым в другом месте. Там, – он указал, где. – Будет гореть хворост у устья каньона.

Западнее Плохой Травы Роланд и его друзья увидели лишь тучи песка, которые ветер гнал над каменистой землей. Лунный свет превращал эти тучи в загадочных фантомов. Иной раз песок опадал, открывая им Скалу Висельников, в двух колесах от них, и устье каньона Молнии, в двух колесах дальше. Иногда они видели только песчаную пелену. За ними о чем-то пела под ветром высокая трава.

Отряд Джонаса достаточно быстро пересек Спуск и углубился в Плохую Траву. Звезды-ориентиры сверкали в осеннем небе, и Ренфрю знал их все. Каждые двадцать минут он останавливал отряд, чтобы прежде всего свериться с двумя звездами, которые он называл Близнецами, а потом указывал направление движения. Джонас не сомневался, что старый ковбой выведет их из Плохой Травы точно напротив скалы Висельников.

– Роланд, – с надрывом прошептал Ален. – Они повернули назад.

– Ты уверен?

– Да. Следом идет еще один отряд. Больший по численности. К нему они и направились.

– Чем больше народу, тем увереннее они себя чувствуют, вот и все, – пожал плечами Катберт.

– А шар? – спросил Роланд. – Ты его чувствуешь?

Сюзан не хотела спать в хижине… без Роланда ей там совсем не нравилось. Поэтому она оставила Шими в углу, где он укрылся старыми шкурами, а сама вынесла одеяла наружу. Посидела на крыльце, глядя на звезды, молясь, чтобы у Роланда все получилось. Когда на душе у нее полегчало, она постелила одно одеяло, легла на него, укрылась другим. Казалось, прошла вечность с того момента, как Мария вырвала ее из глубокого сна. Ей даже не помешал громкий храп, доносящийся из хижины. Сюзан заснула, положив голову на руку, и не проснулась двадцать минут спустя, когда Шими появился в дверях, сонно посмотрел на нее и ушел в траву справить малую нужду. Заметил его только Капризный. Вытянул длинную морду и ткнулся в задницу Шими, когда тот проходил мимо. Шими в полусне отмахнулся, оттолкнув морду мула. Он хорошо знал повадки Капи, очень хорошо.

Из высокой травы, оцепеневший от ужаса, с катящимися по щекам слезами, Шими наблюдал, как Сюзан плюнула в лицо плохого Охотника за гробами, а он с такой силой ударил ее по лицу, что едва не убил. Шими было бросился ей на помощь, но чей-то голос… может, его друга Артура… зазвучал в голове, предупреждая, что помочь он не поможет, зато его самого наверняка убьют.

Катберт, самый нетерпеливый из всех троих, не находил себе места. Небо светлело и светлело, ночь уступала место дню. Вот и Жатва, думал он. Наконец-то Жатва, мы сидим здесь, заточив ножи, а резать-то некого.

Дважды он спрашивал Алена, не «слышит» ли тот чего. В первый раз Ален пробурчал что-то нечленораздельное. Второй спросил Берта, можно ли хоть что-то услышать, если над ухом постоянно тявкают?

Отряд Джонаса вышел к тому месту, где люди Френа Ленджилла разбили временный лагерь, через час после восхода солнца. Куинт, Риа и ковбои Ренфрю присоединились к Ленджиллу раньше, чем немало порадовали Джонаса, и, уже пили кофе.

Ленджилл вышел к ним навстречу, но, увидев Сюзан, сидевшую на лошади со связанными впереди руками, отступил на шаг и огляделся, будто искал место, где бы спрятаться. Но на большой поляне, у самой границы между Спуском и Плохой Травой, прятаться было негде, поэтому он застыл столбом. По лицу чувствовалось, что пленение Сюзан его совсем не радует.

– Отправляйся, – приказал Джонас Клею Рейнолдсу. – Бери с собой нашего Солнечного Лучика. Если по дороге захочешь остановиться и попробовать, какая она на вкус, что ж, не стесняйся. – Он искоса глянул на Сюзан, хотелось посмотреть, какой эффект произведут эти слова, но его ждало разочарование: глаза Сюзан затуманились, словно удар Ренфрю лишил ее разума, во всяком случае, временно. – Главное.. чтобы в конце концов она попала к Корал.

Шими, спрятавшийся в Плохой Траве у самой поляны, едва не попал под колеса черного возка Риа. Вопящая ведьма проскочила так близко от него, что он почувствовал запах ее немытой кожи и грязных волос. Если б она посмотрела вниз, то обязательно заметила бы его и превратила в птицу, ушастика-путаника, а то и комара.

– Они снова идут, – объявил Ален за секунду до того, как и Роланд почувствовал их присутствие – у него в голове словно сверкнула розовая молния. – Всем кагалом.

Роланд посмотрел на Катберта. Тот ответил взглядом, в котором напрочь отсутствовала привычная ему смешинка.

– Многое зависит от тебя. – Роланд коснулся рогатки. – И от нее.

Поначалу Рейнолдс ехал легкой рысцой, но через полчаса после расставания с Джонасом пустил лошадь галопом. Пилон мчался рядом. Сюзан держалась руками за рог передней луки, ее волосы разметало ветром. Думала она о том, как выглядит сейчас ее лицо. Скулы раздулись, глаза затекли. Даже от ветра саднило кожу.

В ночь на праздник Жатвы Корделия совсем не ложилась. Сидела в кресле в гостиной, и хотя вязанье лежало у нее на коленях, она не провязала ни единой петли. Вот и теперь, около десяти утра, она все сидела в том же кресле, уставившись в никуда. А куда, собственно, она могла смотреть. Все рухнуло, разбилось на мелкие осколки. Надежды получить деньги, которые Торин мог дать Сюзан и ее ребенку, отписать в завещании, мечты занять достойное положение в обществе, планы на будущее. Все порушили двое неблагодарных молодых людей, которым так уж не терпелось скинуть штаны.

Роланд было обрадовался, пока плотная группа всадников все ближе подходила к тому месту, где он, Катберт и Ален затаились в Плохой Траве. А потом его охватил страх. Одно дело, если отряд проследует рядом, а если выйдет прямо на них? Тогда они все умрут, как кроты, перерезанные лезвием плуга.

Не покидая высокой травы, они добрались до того места, где отряд Джонаса вырвался в пустыню. Ветер выл по-прежнему, поднимая тучи пыли к безоблачному темно-синему небу. Демоническая Луна покатилась к горизонту, похожая на затянутый бельмом глаз. В двухстах ярдах впереди маячили спины трех всадников, замыкающих отряд, с нахлобученными на головы сомбреро. Пончо раздувало ветром. Ветер прижимал всадников к передней луке седла.

Двоих Берт снял чисто, а вот третий дернул головой в неудачный момент, так что стальной шарик, нацеленный ему в затылок, снес только мочку. К тому времени Роланд уже достал револьвер и послал пулю в висок мужчины. То есть они уложили десятерых, четверть отряда Джонаса, до того, как кто-либо почувствовал опасность. Роланд понятия не имел, достаточно ли это для окончательной победы, но знал, что первый этап они завершили успешно. Теперь они не могли прятаться, им оставалось только одно – убивать.

Джонас окончательно понял, что происходит, лишь услышав крики Уилла Диаборна:

(Хайл! Ко мне! Пленных не брать!)

боевой клич, которым испокон веку подбадривали себя стрелки. Все сразу встало на свои места, доносящиеся сзади выстрелы уже не вызывали удивления. Он развернул коня, уголком глаза увидел, что Рой повторяет его маневр, но куда больше, чем действия Роя, его волновал магический кристалл, такой могучий и такой хрупкий, мешок с которым болтался взад-вперед у шеи лошади.

Пальцы Корал крепко сжимали руку Сюзан, но боли не причиняли, пока она вела девушку по коридорам дворца. Сюзан не пыталась ни протестовать, ни вырываться: не имело смысла. Следом за женщинами шагали два ковбоя, вооруженные ножами и дубинками: все огнестрельное оружие забрали с собой те, кто уехал на запад с Джонасом. А за ковбоями, словно призрак, следовал старший брат убитого канцлера, Ласло. Рейнолдс, у которого желание насладиться прелестями девчонки напрочь отбила растущая тревога, то ли остался во дворе, то ли ускакал в город.

На колокольне, возвышающейся над городским Залом собраний, пробило полдень. И непривычная тишина вновь воцарилась над Хэмбри.

Первая половина дня уступила место второй, но город словно позабыл про праздник Жатвы. Вот и «Приют путников» не бурлил весельем. Более двух сотен мужчин толпились под стеклянным взглядом Сорви-Головы, пили без продыха, но слышались в зале лишь шарканье ног да нетерпеливый стук стакана о стойку бара, свидетельствующий о том, что кого-то из клиентов замучила жажда.

Шими бежал за плохим Охотником за гробами и сэй Сюзан, пока не упал – легкие горели огнем, бок свело судорогой. Он повалился на мягкую траву Спуска с перекошенным от боли лицом.

Какое-то время Шими лежал, вдыхая запах травы, отдавая себе отчет, что с каждой минутой расстояние до них увеличивается, но прекрасно понимая, что бежать, пока не утихнет боль в боку, он не сможет. А попытка подняться прямо сейчас приведет к тому, что боль снова уложит его на траву. Вот он лежал, изредка поднимая голову и глядя вслед удаляющимся плохому Охотнику за гробами и сэй Сюзан, и уже собрался встать, когда Капризный укусил его. Не ткнулся мордой в задницу, отнюдь, прихватил как следует. В последние двадцать четыре часа Капи тоже пришлось несладко, и ему не понравилось, что человек, который и навлек на него все эти несчастья, лежит на земле, отдыхает.

Рейнолдс и Сюзан наискось пересекли Спуск, держа курс на дворец мэра. Добравшись до Дома-на-Набережной, Шими спешился за аркой, ведущей во двор, не зная, что делать дальше. В том, что они приехали сюда, сомнений у него не было: он видел жеребца Сюзан, Пилона, и лошадь плохого Охотника за гробами. Стреноженные, они стояли бок о бок в тени и изредка ржали, вскидывая головы.

«Роланд».

До конца жизни он будет слышать этот голос в тревожных снах, не помня, что ему снилось, только зная, что сны эти вызывают у него чувство беды… он словно идет без остановки, попадая из одного безрадостного места в другое, прислушиваясь к незнакомым голосам на площадях чужих для него городов.

Катберт и Ален наблюдали за Роландом с нарастающей тревогой. Он поднес Радугу Мейрлина к лицу, зажав обеими руками, словно человек, поднявший чашу с вином перед тем, как произнести тост. Мешок упал на его запыленные сапоги. Щеки и лоб купались в розовом сиянии, которое не внушало доверия ни Алену, ни Катберту. Им казалось, что сияние это не только живое, но и голодное.

Шими стоял у нижней ступени лестницы, которая вела в хозяйственные помещения, переминаясь с ноги на ногу, ожидая, что сэй Торин вернется с дворцовой кухни или позовет его туда. Он не знал, как долго она пробыла на кухне, но ему казалось – целую вечность. Он хотел, чтобы она вернулась, а еще больше, чтобы привела с собой сэй Сюзан. Шими ужасно не нравилось и это место, и этот день. Дурное предчувствие наползало, как черный дым, поднявшийся к небу на западе. Что там случилось, связано ли это с громовым раскатом, который он слышал раньше, Шими не знал, но ему хотелось выбраться из Дома-на-Набережной до того, как солнце исчезнет в дыму у западного горизонта и в небе воцарится настоящая Демоническая Луна.

Катберт похлопал Роланда по щеке. Безрезультатно. Ален оттолкнул его, опустился на колени, взял руки стрелка в свои. Он никогда не использовал свой дар для того, чтобы помочь человеку прийти в себя, но ему говорили, что такое возможно: в некоторых случаях дар позволяет проникнуть в разум другого.

Два седоволосых ковбоя сворачивали самокрутки, когда наверху громыхнуло. Оба подпрыгнули и переглянулись. Табак посыпался на пол. Пронзительно закричала женщина. Двери распахнулись. На кухню влетела вдова мэра в сопровождении служанки. Ковбои хорошо ее знали – Мария Томас, дочь их давнего друга с ранчо «Пиано».

– Сюзан взяли в плен, – прежде всего сообщил Катберту и Алену Роланд, когда они поскакали на запад, к Скале Висельников. – Шар сразу мне это показал.

Говорил он об этом с таким отсутствующим видом, что Катберт чуть не натянул поводья. Куда только подевался страстный влюбленный последних месяцев. Роланд словно не отошел от тех грез, что привиделись ему в розовых глубинах магического кристалла. А может, эти грезы не хотели отпускать его, подумал Катберт.

Сюзан вскочила на Пилона, которого Шими вывел во двор после того, как поджег портьеры в большой гостиной. Олив Торин оседлала одного из меринов, принадлежащих феоду, Шими сел на него же, позади вдовы мэра, держа в одной руке веревку – поводья Капи. Мария открыла хозяйственные ворота, пожелала им удачи, и все трое покинули Дом-на-Набережной. Солнце скатилось почти к самому горизонту, но ветер унес практически весь дым, поднимавшийся раньше. Если в пустыне что и произошло, то осталось в прошлом… или случилось в другом слое того же настоящего.

Латиго выставил пикеты в миле от Скалы Висельников, но светловолосый юноша, на которого наткнулись Роланд, Катберт и Ален по пути к цистернам, разве что не дрожал от страха и ни для кого не представлял опасности. Язвы от цинги на губах показывали, что Фарсон послал своих людей без должной подготовки, не обеспечив свежими продуктами.

Через двадцать минут после того, как Шими отправили на юг. Олив и Сюзан обогнули резкий поворот и оказались лицом к лицу с тремя всадниками. В последних лучах заходящего солнца Сюзан увидела синий гроб на руке того, что на-ходился посередине. Рейнолдс. Сердце ее упало.

Мужчину слева, в выцветшей шляпе скотовода и прищуренным глазом, Сюзан не знала, зато справа, похожий на твердокаменного проповедника, сидел на коне Ласло Раймер. Именно на Раймера посмотрел Рейнолдс после того, как улыбнулся Сюзан.

У Алена хватило времени только на одну мысль: Мы могли бы объехать их стороной. Если сказанное Роландом – правда, если магический кристалл – это главное, мы могли. Могли объехать их стороной.

Да только, конечно же, не могли. Кровь сотни поколений стрелков воспротивилась бы этому. Башня или не Башня, воры не должны уйти с добычей. Не должны, если есть возможность их остановить.

Роланд, как и остальные четырнадцать учеников, готовящих себя в стрелки, знал приметы всех шестерых военачальников Фарсона, поэтому он без труда узнал человека, бросившегося за подмогой: Джордж Латиго. Роланд мог бы застрелить его на бегу, но, ирония судьбы, смерть Латиго сильно облегчила бы им отход, что никак не входило в его планы.

Латиго кипел от ярости, ярость эта горячей волной захлестнула его разум. В этом, можно сказать, ему повезло: ярость не дала ему подумать о том, что сделает с ним Благодетель, узнав о таком фиаско. Но в тот момент в голове Латиго сидела только одна мысль: поймать тех, кто сумел захватить его врасплох.

На скаку Роланд оглянулся, и его поразили размеры черного дымового столба, поднимающегося к небу. А впереди все более увеличивалась груда нарубленных ветвей, перегораживающая вход в каньон. И хотя ветер дул им в спину, он все равно уже слышал сводящий с ума вой червоточины.

Хендрикс догнал Латиго, тяжело дыша, с раскрасневшимися щеками.

– Сэр! Готов доложить!

– Докладывай.

– Со мной двадцать человек, и нас догоняют еще не меньше шестидесяти.

Латиго не ответил. Его глаза сверкали, как две льдинки на солнце. Рот под усами изогнулся в улыбке.

– Родни. – Имя Хендрикса он произнес чуть ли не с нежностью любовницы.

– Спешиваемся! – крикнул Роланд, когда они добрались до нарубленных веток.

На них пахнуло сухой листвой, которая словно ждала, когда же ее подпалят. Он не знал, как отреагирует Латиго на их маневр: придержит коня или, наоборот, пришпорит, но его это не волновало. У них были хорошие лошади, добрая гилеадская порода, и за прошедшие месяцы Быстрый стал ему близким другом. Он не хотел загонять его, Оленью Шкуру и Банного Листа в каньон, где они оказались бы в западне, между червоточиной и огнем.

Мать и отец, неожиданно вспыхнуло в мозгу. Из какой глубины выплыло это воспоминание. Мать и отец. На озере Сарони.

Когда они поехали туда, на прекрасное озеро Сарони в северной части феода Гилеад? Этого Роланд припомнить не мог. Знал только, что был тогда очень маленьким, а перед ним открылась широкая полоса прибрежного песка, идеального места для строительства замков. Этим он и занимался в тот день (может, они поехали отдохнуть? Хоть раз мои родители отдыхали от насущных дел?), когда что-то, возможно, крики кружащих над озером птиц, заставило его вскинуть голову. И он увидел их, Стивена и Габриэль Дискейн, у кромки берега, спиной к нему. Они стояли, обняв друг друга за талию, глядя на синюю воду под синим летним небом. Какой же любовью к ним наполнилось в тот миг его сердце! Безграничной любовью, которая, переплетаясь с надеждой и памятью, образует Яркую Башню в жизни и душе каждого человека.

Люди Латиго вливались в зазор, делящий груду веток надвое, как вода в тоннель. По мере их продвижения вперед зазор расширялся. Нижний слой высохших веток уже горел, но в своем нетерпении настичь троих юношей они то ли не видели язычков пламени, то ли не обращали на них внимания. Не почувствовали они и резкого запаха дыма: люди слишком долго дышали вонью горящей нефти, чтобы различать какие-то другие запахи. Да и у самого Латиго, который первым ворвался в груду веток, в голове билась только одна мысль, заставляющая трепетать от предвкушения сладкой мести: каньон замкнутый, с отвесными стенами, каньон замкнутый, с отвесными стенами!

Они видели все это из расселины, Роланд и его друзья, застывшие в двадцати футах от обрыва. Они видели, как нарастала паника, как затаптывали людей, как всадников и лошадей сбрасывали в червоточину и, наконец, как люди добровольно вошли в нее.

Катберт находился выше всех, под ним – Ален, ниже, на крошечном скальном выступе, стоял Роланд, ухватившись за кусты. И сверху им открывалось недоступное мечущимся в дымном аду людям: они видели, как червоточина растет, выплескивается из озерца-болота, жадно тянется к ним, накатывает на них, словно приливная волна.

Сюзан ничего не понимала, пока не увидела мужчину с длинными рыжими волосами и в соломенной шляпе, из-под которой азартно сверкали глаза. В руках он держал вылущенные початки кукурузы. Он был первым, обычный фермер (вроде бы она видела его на нижнем рынке, может, даже кивком здоровалась с ним, а он-с ней), стоявший на обочине неподалеку от того места, где дорога к Шелковому ранчо пересекалась с Великим Трактом, освещенный поднимающейся по небосводу луной. Она ничего не понимала, пока они не поравнялись с ним. А вот когда он швырнул охапку вылущенных початков в медленно катящийся возок, на котором она стояла, со связанными впереди руками, поникшей головой и веревкой на шее, ей все стало ясно.

Их лошади, ведомые Быстрым, прибежали на крики Роланда. Они стояли рядом с тем местом, где расселина выходила на поверхность земли, с развевающимися на ветру гривами, мотая головами и недовольно всхрапывая, когда ветер бросал на них клубы густого белого дыма, поднимающегося из каньона.

– Гори огнем! – выкрикнула Корделия Дельгадо, рванувшись к возку с того места, где она стояла. Толпа приветствовала ее, ей даже подмигнула зависшая над ее левым плечом Демоническая Луна. – Гори огнем, неверная сука! Гори огнем!

Она метнула ведро с краской в племянницу, перепачкав ее штаны и одев связанные руки в алые перчатки. Она широко улыбалась, когда возок с Сюзан проезжал мимо. На щеке ее чернела отметина: пепел, оставленный рукой Сюзан. Посередине бледного лба пульсировала толстая, как дождевой червь, вена.

Под конец с губ его срывались уже не слова, а бессвязные звуки. Он выл, как смертельно раненное животное. Руки его сплавились с шаром, который пульсировал, как сердце бегуна. В нем он видел, как она горела.

Катберт попытался отнять у Роланда проклятый кристалл, но не смог. И тогда решился на отчаянный шаг – выхватил револьвер, нацелил на хрустальный шар, взвел курок. Он, конечно же, ранил бы Роланда, осколки стекла могли ослепить его, но иного выбора не было: Колдовская радуга точно убила бы Роланда, если бы они ничего не предприняли.

Следующий день они провели в Иль-Боске, хвойном лесу на западе Меджиса, ожидая, что Роланд очнется. Когда миновал полдень, а Роланд по-прежнему не пришел в сознание, Катберт повернулся к Алену:

– Попробуй прикоснуться к нему.

Ален взял Роланда за руки, сконцентрировал волю, вгляделся в бледное, напоминающее маску лицо, и так провел не меньше получаса. Наконец покачал головой, выпустил руки Роланда из своих, встал.

Впервые за эти

(часы? дни?)

стрелок замолчал. Посидел, глядя на здание, что возвышалось к востоку от них (солнце поднималось из-за него, так что они видели черный силуэт дворца, окруженный золотым нимбом), положив руки на колени. Потом взял бурдюк с водой, лежавший на мостовой рядом с ним, поднял над головой, раскрыл рот.

Эдди снес Сюзанну с насыпи, усадил за кустами, чтобы она справила нужду. Джейк расположился за своим кустом, в шестидесяти или семидесяти ярдах к востоку. Роланд сказал, что воспользуется разделительной полосой, потом недоуменно поднял брови, услышав дружный смех нью-йоркцев.

Когда они вновь собрались вместе и увидели разложенную у костерка еду, то решили поесть. Роланд раздал последние буррито (Может, позже мы заглянем в «Боинг-Боинг бургерс» и посмотрим, чем у них кормят, подумал Эдди), и все поели. Кроме Роланда. Он взял буррито, посмотрел на него и отвел глаза. Грусть разлилась по лицу стрелка, он сразу стал старым и одиноким. У Эдди защемило сердце, но он не знал, как помочь Роланду.

В то утро червоточина иной раз дребезжала так громко, что даже вставленные в уши патроны не могли полностью заглушить этот мерзкий звук. В такие моменты Сюзанне казалось, что у нее разжижается переносица, а посмотрев на Джейка, она увидела, что у того из глаз текут слезы. Не потому, что он грустил или его что-то расстроило. Нет, просто слезные железы вышли из-под контроля. Она не могла выбросить из головы этого игреца на пиле, которого помянул мальчик. Звучит, как гавайская гитара, крутилась и крутилась мысль, пока Эдди толкал ее кресло-каталку, лавируя между автомобилями. Звучит, как гребаная гавайская гитара, не правда ли, мисс Такая Черная Красавица?

– А что случилось с Шими? – спустя какое-то время спросил Джейк.

Роланд рассмеялся, во-первых, его удивил вопрос, во-вторых, пробудил приятные воспоминания.

– Он последовал за нами. Ему это далось нелегко, иной раз приходилось идти через жуткие места, Меджис и Гилеад разделяли многие колеса пустующих земель, а кое-где жили совсем одичавшие люди. Их уже и людьми-то можно было назвать с большой натяжкой. Но ка его хранила. И он объявился в Гилеаде к Новогодней ярмарке. Он и его паршивый мул.

До башмаков они добрались еще до полудня. А за ними высился огромный дворец, зеленый, радующего глаз оттенка, отражения листа лилии в стоячей воде. Они уже видели сверкающие ворота. Легкий ветерок шевелил красные флаги на башнях.

Красные, как башмаки на дороге. Издалека Сюзан решила, что башмаков шесть пар, но она ошиблась: кто-то положил на асфальт четыре пары и один квартет. Последний, четыре темно-красных полусапожка из мягкой кожи, предназначался для четвероногого члена их ка-тета. Роланд подобрал один, сунул внутрь палец. Он не знал, скольким ушастикам-путаникам доводилось носить обувь за всю историю мира, но склонялся к тому, что едва ли кто из них надевал кожаные сапожки на шелку.

Они рассказали ему историю, известную практически каждому американскому ребенку двадцатого столетия, о девочке с канзасской фермы. Дороги Гейл, которую вместе с собачкой ураган утащил в небо и перенес в страну Оз. Автострада И-70 в Озе не просматривалась, но существовала дорога из желтого кирпича, выполнявшая те же функции. Имелись там и колдуньи, как добрые, так и злые. И ка-тет, состоявший из Дороги, Тото и троих друзей, которые по пути присоединились к ней, Трусливого Льва, Железного Дровосека и Страшилы. У каждого из них

Джейк ожидал, что по мере приближения Зеленый дворец будет становиться все более реальным, точно так же, как прибавлялось реальности в сказочных постройках Диснейленда, если смотреть на них вблизи. Не обычным, конечно же, но реальным, принадлежащим окружающему миру точно так же, как принадлежали ему автобусная остановка, почтовый ящик или скамейка в парке, то, что можно потрогать, то, на чем можно написать «ПОШЕЛ В ЗАДНИЦУ», если возникнет такое желание.

Подойдя ближе, они увидели, как автострада И-70 плавно перетекала в свое отражение на светло-зеленой, чуть закругляющейся внешней стене дворца. Еще несколько сотен ярдов, и они услышали, как хлопают на ветру флаги, увидели свои собственные отражения, напоминающие утопленников, разгуливающих по дну тропической бухты.

– Готово? – спросил Джейк, когда все сменили обувку (он подумал, что выглядят они в обновках какими-то клоунами, особенно Эдди). – Я сосчитаю до трех, а потом мы щелкаем каблуками. Вот так. – Он показал, резко щелкнув каблуками полуботинок… и ворота задрожали, словно незакрепленная ставня под ветром. Сюзанна вскрикнула. Зеленый дворец издал низкий мелодичный звук.

Роланд остановился у будки часового, нагнулся, поднял с пола листок бумаги. Остальные догнали его, сбились в кучку. В руках Роланд держал газету… но удивительно странную газету. Отнюдь не экземпляр «Топика кэпитэл-джорнел» с сообщениями о новой чуме.

ОЗ ДЕЙЛИ БАЗЗ

Год MDLXVIII N 96. «Дейли базз», «Дейли базз», симпатичный, милый Базз. Погода: Сегодня – здесь, завтра – там. Счастливые номера: нет. Прогноз: плохой.

Глядя на арку, Сюзанна подумала о песне, очень популярной лет за десять до того, как Роланд перетащил ее в свой мир. Увидела глаз, уставившийся на меня сквозь дым за Зеленой дверью. «Джо послал меня», – сказала я, и кто-то засмеялся за Зеленой дверью. Дверей было две, а не одна, и никаких глазков, чтобы смотреть на них. Не собиралась Сюзанна и говорить кому бы то ни было, что послал ее Джо. Зато она прочитала надпись на табличке, болтающейся на круглой стеклянной ручке одной из дверей: «ЗВОНОК НЕ РАБОТАЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, СТУЧИТЕ».

Приемной они не нашли, лишь коридор уводил их все дальше и дальше. Вот они и шли вдоль чуть подсвеченных зеленых стен. Коридор как в фильме, подумал Джейк. Именно там Трусливый Лев так перепугался, что наступил на свой хвост.

И тут, словно добавляя еще толику достоверности, без которой Джейк вполне мог бы и обойтись, Эдди заговорил дребезжащим (и очень похожим) голосом Берта Лара:

За дверью глазам Джейка, Сюзанны и Эдди предстал зал, в интерьере которого странным образом перемешались элементы тронного зала, как представляли его себе иллюстраторы сказки Л. Фрэнка Баума и Блейна Моно. На полу лежал толстый ковер (светло-синий, как в салоне для баронов). Сводчатый потолок уходил в темно-зеленую высь, как в кафедральном соборе. Стеклянные колонны, поддерживающие потолок, светились зеленым и розовым светом. Розовая краска точно такого же оттенка покрывала корпус Блейна. Джейк видел, что поверхность колонн не гладкая, на ней вырезаны тысячи и тысячи различных изображений, и все они пугали, будоражили. Преобладали среди них лица с раззявленными в крике ртами.

Эдди узнал голос, который прогремел из дымящейся карты-схемы, зависшей над зеленым троном, но не поверил, что с ним говорит Блейн Моно. Не верил он и в то, что они имеют дело с Колдуном Оза. С каким-то колдуном, возможно, но этот дворец – не Изумрудный город, а Блейн мертв, как собачье дерьмо. Эдди погнал его домой с пером в заднице.

За занавеской помигивали красные и зеленые огоньки, цилиндры вертелись в стеклянных корпусах, стрелки качались из стороны в сторону на длинных рядах подсвеченных изнутри циферблатов. Но Джейк смотрел не на пульт управления, а на человека, сидящего перед ним, спиной к ним. С длинными волосами, слипшимися от грязи и крови. С наушниками на голове. Говорил он в маленький микрофон, висящий на уровне его рта. Поскольку сидел он спиной к тронному залу, то поначалу и не понял, что Ыш учуял его и нашел.

Джейк смотрел на него, оцепенев от ужаса. Злобное, опасное существо, что обитало в подземельях Лада вместе с себе подобными, Гашером, Хутсом, Брандоном и Тилли. Правда, с тех времен он здорово изменился. Его левый глаз, тот, что Ыш порвал когтями, вытек, и на его месте осталось бельмо. Правую половину черепа скальпировали: волосы там больше не росли. Джейк вроде бы помнил, как после его выстрела кожу сорвало с головы Тик-Така, но тогда он был на грани истерики… как и теперь.

– От этого шестизарядника проку не будет: о чем, я думаю, ты догадываешься, – усмехнулся Мартен. – Во всяком случае, против меня. Он не выстрелит, старина. Ни на что, кроме осечки, не рассчитывай. Между прочим, а как поживают твои родственники? За столько лет совсем потерял их из виду. Страсть как не люблю писать письма. Кто-то должен меня за это пожурить, просто обязан.

Джейк из Нью-Йорка стоит в верхнем коридоре замка Гилеада, действительно дворца, который не чета дому мэра Хэмбри. Он оглядывается и видит Сюзанну и Эдди у гобелена, с широко раскрытыми глазами, держащихся за руки. И Сюзанна стоит, ноги к ней вернулись, по крайней мере в Гилеаде, и на ногах у нее уже пара рубиновых башмачков, какие были на Дороти, когда та ступила на свой Великий Тракт, чтобы найти Колдуна Оза, этого балаболку.

– Домой, – пробормотал Эдди. Голос сел, как после хорошей пьянки. – Домой. Потому что нет второго такого места, как дом, действительно нет.

Он попытался открыть глаза, но веки не разлеплялись. Словно склеились. Пришлось призвать на помощь руки. Сработало: глаза открылись. Он не увидел ни тронного зала Зеленого дворца, ни (хотя и ожидал) богато обставленной, но давящей спальни, в которой только что был.

– Эдди? Где ты, сладенький?

Эдди перевел взгляд с неба на землю и увидел, что Сюзанна сидит, потирая шею. Судя по ее лицу, она еще не разобралась, куда попала. А может, даже не знала, кто она. Ее красная обувка без солнца заметно потускнела, но все равно выделялась двумя яркими пятнами, тут Эдди посмотрел на свои ноги и увидел, что он по-прежнему в остроносых сапожках с кубинскими каблуками. Они тоже потускнели, но Эдди уже понял, что дело здесь не только в освещенности. Он посмотрел на полуботинки Джейка, три сапожка Ыша, ковбойские сапоги Роланда (стрелок уже сидел, обхватив руками колени, уставившись в далекую даль). Тот же рубиново-красный цвет, но какой-то безжизненно-красный. Словно магический ресурс, которым обладала обувка, выработался.

В заплечных мешках они нашли еду, которую туда не клали: печенье с эльфами на обертках [Эльфы – фирменный знак фирмы «Киблер», производящей кондитерские изделия.], сандвичи вроде тех, что продают автоматы на бензозаправках, и колу неизвестной Эдди, Сюзанне и Джейку марки. По вкусу – кока-кола, но упакованная в красно-белые банки с надписью «Нозз-А-Ла».

– Из того, что я видела, непонятным для меня осталось только одно. – Сюзанна запнулась. – Почему твоя мать пряталась за портьерой, когда ты вошел, Роланд? Она хотела… – вновь пауза. – Она хотела убить тебя?

– Если бы она хотела убить меня, то не выбрала бы своим оружием пояс. Она хотела сделать мне подарок, вышила на поясе мои инициалы, а это означало, что она собиралась просить у меня прощения. То есть в конце концов она сделала правильный выбор.

Они сбились в кучку на лесной опушке, пятеро странников в пустынной земле. Перед ними по траве тянулась линия, в точности повторяющая линию бегущих по небу облаков. Линия эта вроде бы не напоминала тропу… но для опытного глаза она выделялась так же ясно, как если бы ее выкрасили краской другого цвета.

Эпизод, в котором Роланд побеждает своего старого учителя и уходит праздновать победу в Нижний город, я написал весной 1970 года. Другой, в котором отец Роланда появляется следующим утром в комнате проститутки, – летом 1996-го. В истории два эти события отстоят друг от друга на шестнадцать часов, в жизни писателя – на двадцать шесть лет. Однако момент этот наступил, и я увидел себя столкнувшимся с собой же, лежащим на кровати шлюхи… безработный студент с длинными черными волосами и бородой и одновременно удачливый популярный литератор (”король ужасов Америки”, как с любовью называет меня легион восторженных критиков). Я упомянул об этом лишь для того, чтобы подчеркнуть, какое влияние оказывает на меня эта история Темной Башни. Я написал достаточно романов и рассказов, чтобы заполнить ими солнечную систему воображения, но история Роланда – мой Юпитер – планета, доминирующая над всеми другими (по крайней мере в моем понимании), с необычной атмосферой, безумными ландшафтами, жутким притяжением. Я сказал, доминирует над остальными? Пожалуй, это определение недостаточно точно. Я прихожу к осознанию того, что мир Роланда (или миры), по существу, вбирает в себя все прочие, созданные мною: в Срединном мире есть место для Рэндалла Флегга, Ралфа Робертса, странствующих парней из “Глаз дракона”, даже для отца Каллахэна, проклятого священника из “Салемс-Лот”, который уехал из Новой Англии на автобусе, а в итоге поселился на границе ужасной страны Срединного мира, которая зовется Тандерклеп. Мне кажется, что все они заканчивают там свой путь, но почему нет? Срединный мир появился первым, задолго до них, увиденный суровым взглядом синих глаз Роланда.