Глава первая
Когда я познакомился с Люком и стал его лучшим другом, был июнь, утро пятницы. Если совсем точно, девять пятнадцать утра, — я знаю, потому что как раз посмотрел на часы. Не понимаю, зачем я это сделал, ведь мне не нужно было никуда спешить к определенному времени. Но я верю, что на все есть свои причины, и, возможно, я посмотрел на часы именно для того, чтобы должным образом рассказать вам свою историю. Ведь в рассказе важны детали, не так ли?
Я обрадовался встрече с Люком, мне же все-таки было немного грустно оттого, что пришлось покинуть своего предыдущего лучшего друга Барри. Он перестал меня видеть. Но это на самом деле не так уж важно, потому что теперь он счастлив, что, на мой взгляд, главное. Покидать лучших друзей — часть моей работы. Не очень приятная, но я верю, что во всем можно найти положительны стороны: например, если бы я не покидал своих лучших друзей, то не мог бы заводить новых. А заводить новых мне нравится больше всего. Наверное, поэтому мне и предложили эту работу. Сердце Элизабет громко стучало, когда, сменив туфли, она шагала взад и вперед по длинному, выложенному мрамором холлу. Прижав плечом телефонную трубку, она слушала бесконечные гудки, мысли у нее путались.
На миг остановившись, Элизабет заметила свое отражение в зеркале. Карие глаза были широко распахнуты от ужаса. Она редко позволяла себе такую неряшливость. Такое отсутствие самоконтроля. Волосы, выбившиеся из французского пучка, растрепались и торчали во все стороны, как у человека, сунувшего пальцы в электрическую розетку. Тушь на ресницах размазалась, помады на губах не осталось — только контур от карандаша сливового оттенка, а тональный крем лежал какими-то жалкими пятнами. Исчез ее привычный ухоженный вид. От этой мысли сердце у нее забилось еще чаще, а паника усилилась.
«Дыши, Элизабет, дыши», — сказала она себе. Дрожащей рукой пригладила выбившиеся волосы, послюнив палец, стерла тушь под глазами, плотно сжала губы, одернула пиджак и откашлялась. Она просто на миг потеряла самообладание, вот и все. Больше это не повторится. Она переложила телефон к другому уху. Оказывается, она прижимала трубку плечом с такой силой, что на шее остался отпечаток сережки. Cо стороны Люка было очень мило пригласить меня на обед в тот день. Когда я сказал, что пицца — мое любимое блюдо, это не значило, что я намекал на то, чтобы меня пригласили к столу. Но как можно отказаться от пиццы в пятницу? Это повод для двойного торжества. Как бы то ни было, после происшествия в детской у меня создалось впечатление, что его тете я не слишком нравлюсь, но я не удивился, потому что так оно обычно и бывает. Родители всегда считают, что готовить для меня — это расточительство, потому что в результате им всегда приходится эту еду выкидывать. Сложная получается ситуация: понимаете, очень трудно съесть что-нибудь, будучи втиснутым в очень маленькое пространство за столом, когда все смотрят на тебя, желая знать, исчезнет еда или нет. В итоге я испытываю такой стресс, что просто не могу есть, и приходится оставлять еду на тарелке нетронутой. Элизабет закуталась в халат и завязала пояс. Подобрав под себя длинные ноги, она уютно устроилась в огромном кресле в гостиной. Завернутые в полотенце мокрые волосы башней возвышались у нее на голове, кожа источала фруктовый аромат после пенной ванны. В руках у нее была чашка свежесваренного кофе со сливками, и она смотрела телевизор, в буквальном смысле наблюдая за тем, как сохнет краска. Показывали ее любимое шоу про ремонт и перестройку домов, ей очень нравилось смотреть, как ведущим удается превращать самые запущенные и убогие комнаты в изысканные и элегантные.
Она с детства обожала переделывать все, к чему прикасалась. Томительные часы ожидания матери тратились на украшение кухонного стола россыпью ромашек, разбрасывание блесток на коврике у входной двери и скучном сером каменном полу фермы, на декорирование свежими цветами рамок для фотографий и украшение постельного белья пестрыми лепестками. Элизабет считала, что в этом проявлялся ее характер, заставляющий все исправлять, всегда стремиться к лучшему, никогда не успокаиваться, не знать удовлетворения.
Она считала, что это были ее детские попытки не дать матери снова уйти. Ей казалось, чем красивее дом, тем дольше мать в нем останется. Но ромашкам на столе доставалось не больше пяти минут внимания, блестки на коврике быстро затаптывались, цветы на рамках для фотографий не могли выжить без воды, а лепестки, разложенные на постели, оказывались на полу во время беспокойного сна матери. Как только эти уловки переставали действовать, Элизабет тут же снова начинала придумывать что-то такое, что могло бы по-настоящему привлечь мать и настолько ей понравиться, чтобы она уже не могла с этим расстаться. Элизабет и в голову не приходило, что «чем-то таким» может быть она сама. Тут Элизабет поняла, что теряет рассудок. Это уже случилось с ее сестрой и матерью, теперь очередь за ней. Последние несколько дней она чувствовала себя ужасно неуверенно, как будто кто-то постоянно следил за ней. Она заперла все двери, задернула все шторы, включила сигнализацию. Но ей этого показалось мало.
Она бросилась через гостиную к камину, схватила кочергу, выбежала с ней из комнаты, заперла за собой дверь и с кочергой в руке поднялась наверх, в спальню. Положив кочергу на прикроватную тумбочку, она покачала головой и выключила свет. Она действительно сходит с ума.
Айвен выбрался из-за дивана, куда нырнул, когда Элизабет пошла прямо на него, и огляделся. Он слышал, как щелкнул замок. Такого разочарования он еще никогда не испытывал. Она по-прежнему его не видела. Элизабет проснулась в шесть часов восемь минут от лучей солнца, струившихся через окно спальни прямо ей в лицо. Она всегда спала с незадернутыми шторами. Причина заключалась в том, что она выросла на ферме. Лежа в постели, она могла через окно их одноэтажного домика проследить взглядом путь по тропинке в саду и к передней калитке. За ней начиналась проселочная дорога, которая шла прямо от фермы и растягивалась на милю. Элизабет видела, что мать идет по дороге, возвращаясь из своих путешествий, как минимум за двадцать минут до того, как она доходила до дома, и издалека могла узнать эту подпрыгивающую и одновременно скользящую походку. Эти двадцать минут всегда казались Элизабет вечностью, а длинная дорога словно сама постепенно усиливала ее возбуждение, чуть ли не дразнила ее.
И наконец раздавался знакомый звук — скрип калитки. Как будто ржавые петли приветствовали ее странницу мать. Элизабет находилась в отношениях любви-ненависти с этой калиткой. Как и дорога, калитка дразнила Элизабет, и часто, услышав скрип, она бежала посмотреть, кто там, чтобы, к огромному своему разочарованию, убедиться, что это всего лишь почтальон. Когда Элизабет переехала серый каменный мост, служивший въездом в город, Бале-на-Гриде бурлил. На узкой улочке пытались разъехаться два огромных автобуса, заполненных туристами. Элизабет видела, как пассажиры, приникнув к окнам, охают и ахают, улыбаются, куда-то показывают пальцами и подносят фотоаппараты вплотную к стеклу, чтобы снять кукольный городок. Водитель автобуса, ехавшего навстречу Элизабет, сосредоточенно облизывал губы и медленно вел свою огромную машину по тесной улице, изначально предназначенной лишь для лошадей и экипажей, и она видела, как у него на бровях блестят капельки пота. Автобусы практически соприкасались. В этот ранний час сидящий рядом с водителем экскурсовод изо всех сил старался развлечь своих слушателей, которых было никак не меньше ста человек.
Элизабет поставила машину на ручной тормоз и громко вздохнула. Такие ситуации случались в городе часто, и она знала, что это может занять немалое время. Она сомневалась, что автобусы остановятся. Разве только для того, чтобы выпустить пассажиров в туалет. Они всегда проезжали через Бале-на-Гриде, но никогда в нем не задерживались. Она их и не винила: город был хорош в качестве перевалочного пункта, но не как место, где можно задержаться надолго. Автобусы замедляли ход, пассажиры смотрели по сторонам, а водители уже решительно жали на газ и везли их дальше. Айвен, смеясь, крутился на черном кожаном кресле за столом в приемной Элизабет. Он слышал, как она в другой комнате разговаривает по телефону и назначает встречу своим скучным взрослым голосом. Но как только она повесила трубку, он услышал, что она опять напевает ту самую песенку. Он засмеялся про себя. Песенка была ужасно привязчивой, и если мелодия запала вам в голову, избавиться от нее уже практически невозможно.
Он все быстрее и быстрее крутился в кресле, делая пируэты на колесиках, пока его не начало мутить. Он решил, что крутиться в кресле — его самое любимое занятие. Он знал, что Люку очень понравилась бы такая игра, и, вспоминая грустное маленькое личико, прижатое к окну машины, он задумался, и кресло замедлило ход. Айвен очень хотел съездить в гости на ферму, а дедушке Люка явно не повредило бы немного веселья. В этом они с Элизабет были похожи. Два скучных старых йынчукса.
В любом случае расставание с Люком дало Айвену возможность понаблюдать за Элизабет, чтобы потом написать о ней отчет. Через несколько дней будет собрание, и для своей команды он должен сделать доклад о том, с кем в данный момент работает. Они все время так делали. — Поппи, ты меня звала? — спросила Элизабет из-за груди образцов коврового покрытия, наваленной у нее на стало.
— И сейчас тоже не звала, — раздался недовольный голос. — Пожалуйста, не отвлекай меня, я собираюсь заказать две тысячи банок с краской цвета магнолии для наших следующих проектов. Можно с тем же успехом собраться и распланировать все на двадцать лет вперед, — пробормотала она, а затем проворчала достаточно громко, чтобы Элизабет ее услышала: — Ведь мы же не собираемся в ближайшем будущем менять концепцию.
— Ну ладно, хорошо, — улыбнулась Элизабет, уступая. — Можешь заказать и какой-нибудь другой цвет.
От возбуждения Поппи чуть не свалилась с кресла.
— Закажи еще несколько сотен банок бежевой краски. Цвет называется «Ячмень».
— Ха-ха-ха, — сухо отозвалась Поппи.
Айвен в изумлении посмотрел на Элизабет.
— Элизабет, Элизабет, — пропел он. — Ты что, пошутила? Уверен, что да. — Он смотрел прямо на нее, облокотившись на стол. Выбившиеся у нее из прически пряди всколыхнулись от его дыхания. Несколько часов спустя Элизабет выключила компьютер, в двадцатый раз навела порядок на столе и вышла из кабинета, куда в этот день уже не собиралась возвращаться. Бекка и Поппи стояли рядом, глядя в пустоту. Элизабет повернулась, чтобы посмотреть, что привлекло их внимание.
— Оно опять крутится, — нервно пропела Поппи.
И они втроем уставились на кресло, которое крутилось само по себе.
— Думаете, это мистер Брэкен? — тихо спросила Бекка.
Поппи изобразила голос миссис Брэкен:
— Крутиться в кресле — это не то, чего бы хотел мистер Брэкен.
— Девочки, не волнуйтесь, — сказала Элизабет, с трудом сдерживая смех. — Завтра я попрошу Гарри его починить. А теперь идите домой.
Они ушли. Элизабет какое-то время смотрела на крутящееся в тишине кресло, а затем медленно, сантиметр за сантиметром, приблизилась к нему. Когда она подошла совсем близко, кресло перестало крутиться. Шипение кипящей воды, выливающейся на плиту, резко вернуло Элизабет к действительности. Она бросилась к плите, чтобы снять кастрюлю с конфорки и уменьшить огонь. Затем проверила готовность приготовленных на пару курицы и овощей, недоумевая, где она сегодня витает.
— Люк, иди ужинать! — крикнула она.
После работы она забрала Люка с фермы, хотя ей совсем не улыбалось ехать по той дороге после рыданий в офисе. Она уже сто лет не плакала и не понимала, что с ней происходит в последние дни. Мысли Элизабет все время уносились куда-то далеко, что было ей совершенно не свойственно. Она никогда не менялась, ее мысли были устойчивы и управляемы, как и она сама. Полная противоположность сегодняшнему поведению в офисе.
Волоча ноги, на кухню вошел Люк, уже переодевшийся в пижаму с Человеком-Пауком. Он грустно посмотрел на стол:
— Ты опять не поставила Айвену тарелку.
Элизабет уже открыла рот, чтобы начать возражать, но вовремя остановилась, вспомнив совет, который почерпнула в Интернете.
— Ой, правда? Друзья выглядят по-разному и бывают разного возраста, мы все это знаем, так почему же с воображаемыми друзьями должно быть по-другому? Элизабет все неправильно поняла. На самом деле Элизабет все совершенно неправильно поняла, потому что, насколько я видел, у нее вообще не было друзей. Может быть, оттого, что она искала только женщин тридцати четырех лет, которые выглядят, одеваются и ведут себя точно так же, как она? По выражению ее лица, когда она смотрела на рисунок, где Люк изобразил меня и себя, было ясно: она думает, что Люк должен был найти себе кого-то, как две капли воды похожего на него самого. А ведь так друзей не заведешь.
Важно не то, как мы выглядим, а то, какую роль играем в жизни нашего лучшего друга. Люди выбирают себе определенных друзей, потому что именно с ними хотят быть рядом в данный момент, а не потому, что те нужного роста, возраста или у них нужный цвет волос. Это, конечно, тоже важно, но не всегда. Люк неспроста увидел именно меня, а не моего коллегу Томми, который выглядит как раз на шесть лет и у него постоянно течет из носа. Я имею в виду, что не вижу вокруг Люка других взрослых мужчин, а вы видите? Тот факт, что вы видите «воображаемого» друга, не означает, что вы видите их всех. Вы наделены способностью увидеть их всех, но люди используют только десять процентов своих способностей, и вы не поверите, узнав, какими еще возможностями обладаете. Существует масса чудесных вещей, которые можно увидеть, если хорошенько присмотреться. Жизнь в чем-то похожа на картину. На очень странную абстрактную картину. Можно смотреть на нее и думать, что это просто расплывшееся пятно. Можно так и прожить всю жизнь, думая, что это просто расплывшееся пятно. Но если хорошенько вглядеться, то все-таки можно увидеть, что там изображено. Если сконцентрироваться и использовать воображение, жизнь может стать для вас чем-то гораздо большим. На этой картине может, например, оказаться море, небо, люди, здания, сидящие на цветах бабочки — все, что угодно, а вовсе не расплывшееся пятно, как вам когда-то представлялось. В саду за домом Элизабет тихонько оттолкнулась ногой, и качели поплыли вперед. Обхватив тонкими пальцами светло-бежевую кружку, она баюкала в руках теплый кофе. Солнце медленно садилось, и легкая прохлада постепенно выбиралась из укрытия, чтобы занять свое законное место. Элизабет посмотрела на небо, где плыли похожие на сахарную вату облака — розовые, красные, оранжевые, как на написанной маслом картине. Над видневшейся из сада горой растекалось янтарное зарево, напоминая таинственное сияние, которое исходило от одеяла Люка, когда он, укрывшись с головой, читал с фонариком. Она глубоко вдохнула холодный воздух.
«Красен закат…» — вспомнилась ей вдруг старинная поговорка.
— «…Пастух будет рад», — тихо договорила она.
Подул легкий ветерок, как будто воздух вздыхал вместе с ней. Она уже час сидела в саду. Люк, проведя день у дедушки, сейчас играл наверху со своим приятелем Сэмом. Она ждала отца Сэма, которого никогда прежде не видела: он должен был зайти за сыном. Обычно с родителями друзей Люка общалась Эдит, и перспектива болтовни о детских проблемах не вызывала у Элизабет энтузиазма. — Сэм, за тобой пришел папа! — прокричала Элизабет слабым голосом. Ответа не последовало, раздался лишь топот пары ножек по лестничной площадке. Она вздохнула, взглянула на свое отражение в зеркале и не узнала женщину, которую там увидела. Лицо распухло и отекло, волосы, всклокоченные ветром, были влажными, оттого что она вытирала о них мокрые от слез руки.
Заспанный Люк появился на верху лестницы, он был в пижаме с Человеком-Пауком, которую не давал стирать и прятал за своим любимым плюшевым мишкой Джорджем. Он потер кулаками глаза и смущено посмотрел на нее.
— А?
— Люк, не «а?», а «что?», — поправила его Элизабет, а потом задумалась, какое это имеет значение в ее теперешнем состоянии. — Папа Сэма все еще ждет, так что скажи ему, пожалуйста, чтобы он побыстрее спускался.
Люк в изумлении почесал затылок.
— Но… — Он замолчал и уставился на нее.
— Что «но»?
— Папа Сэма забрал его, пока ты была в са… — Он остановился, отвлекшись на что-то за плечом Элизабет.
А потом улыбнулся беззубой улыбкой. Элизабет вытащила из такси свой багаж и повезла его за собой в зал отлетов аэропорта Фарранфор. Теперь она действительно чувствовала, что возвращается домой, и вздохнула с облегчением. Всего за месяц она успела прижиться в Нью-Йорке куда лучше, чем за все предыдущие годы в Бале-на-Гриде. Начала заводить друзей, и, что еще важнее, у нее появилось желание заводить друзей.
— Хорошо, что хоть вылет не отложили, — сказал Марк, присоединяясь к маленькой очереди на регистрацию.
Элизабет улыбнулась и прислонилась лбом к его груди.
— Чтобы прийти в себя после этого отпуска, мне понадобится еще один, — пошутила она уставшим голосом.
Марк хмыкнул, поцеловал ее в макушку и пробежал рукой по ее темным волосам.
— Ты называешь поездку домой к нашим семьям отпуском? — засмеялся он. — Давай улетим на Гавайи, когда вернемся в Нью-Йорк.
Элизабет оторвала голову от его груди и саркастически подняла бровь:
— Ну конечно, Марк, только я попрошу тебя сказать об этом моему боссу. Ты же знаешь, я должна срочно доделывать проект.
Марк внимательно смотрел на ее решительное лицо: Элизабет было тринадцать лет, шли ее первые недели в средней школе. Средняя школа находилась дальше, чем начальная, и это означало, что надо вставать раньше. Кроме того, занятия заканчивались позже, и вечером она возвращалась домой в темноте. Она очень мало времени проводила с одиннадцатимесячной Сир-шей. Раньше школьный автобус доезжал до фермы, теперь же он останавливался в конце длинной дороги, ведущей к их дому, и ей приходилось долго идти одной до калитки, где ее никто не встречал. Была зима, темнота по утрам и вечерам будто покрывала землю черным бархатом. Элизабет уже в третий раз за эту неделю возвращалась домой, сражаясь с сильным ветром и дождем, форменная юбка задиралась и била по ногам, а спина сгибалась под тяжестью набитого книгами ранца.
Теперь она сидела в пижаме у огня, пытаясь согреться, и делала домашнее задание, одновременно следя за Сиршей, которая ползала по полу, засовывая все, до чего могли дотянуться ее толстенькие ручки, в свой слюнявый рот. Отец был на кухне, разогревал тушеные овощи, выращенные на ферме. Они ели их каждый день. Овсянка на завтрак, тушеные овощи на ужин. Изредка бывали толстые куски говядины или свежая рыба, пойманная отцом. Элизабет любила такие дни. — О господи, о господи! — радостно визжала Поппи, направляясь все тем же танцующим шагом к машине Элизабет. — Я бы хотела поблагодарить Дэмиена Херста за то, что он вдохновил меня, Эгона Шиле, — она смахнула с глаза воображаемую слезинку, — Бэнкси и Роберта Раушенберга за то, что их работы помогли моему творческому уму развиться, постепенно раскрываясь, как почка, и за то…
— Прекрати, — прошипела Элизабет сквозь зубы. — Они все еще на нас смотрят.
— Нет, не смотрят, что за мания преследования! — Ликование Поппи сменилось раздражением. Она повернулась, чтобы взглянуть на вагончик.
— Поппи, не оборачивайся. — Элизабет говорила с ней как с ребенком.
— Почему? Они не смо… Ой, нет, смотрят. До свидаааания! спаааасибо! — Она неистово замахала руками.
— Ты что, хочешь потерять заказ? — пригрозила Элизабет, отказываясь оборачиваться. Ее слова произвели на Поппи тот же эффект, что и на Люка, когда она пригрозила отобрать у него плейстейшн. Поппи сразу перестала подпрыгивать, и они в молчании дошли до машины. Элизабет чувствовала, как две пары глаз прожигают ей спину.
— Не могу поверить, что мы получили эту работу, — выдохнула Поппи, прижав руку к сердцу, когда они сели в автомобиль.
— Я тоже, — проворчала Элизабет, затем защелкнула ремень безопасности и завела мотор. Ошибка номер один — прийти на переговоры Элизабет со строителями. Не следовало так поступать. Это подпадает под то же правило, которое запрещает ходить в школу с нашими маленькими друзьями, и я должен был сообразить, что школа Люка эквивалентна работе Элизабет. Я был готов пинать себя за это ногами. На самом деле я так и поступил, но Люк решил, что это очень смешно, и начал обезьянничать, в результате ноги его покрылись синяками. Поэтому я перестал.
Выйдя из вагончика, я пошел обратно к дому Сэма, где находился Люк. Сел на траву в саду за домом, и стал смотреть, как мальчики борются друг с другом, надеясь, что дело не кончится слезами, и предался своему любимому развлечению — размышлениям.
На сей раз это были весьма полезные размышления, потому что я кое-что понял. Например, я понял, что пошел утром на переговоры, повинуясь интуиции. Я не представлял себе, чем мое присутствие может помочь Элизабет, но должен был следовать своим побуждениям и просто решил, что она меня не увидит. Наша встреча с ней накануне вечером была совершенно неожиданной, больше похожей на сон, на следующее утро я даже подумал, что это плод моего воображения. Так и вижу ваши иронические улыбки. Потом, уже после того, как я подарил Элизабет браслеты из ромашек… и свое сердце, я узнал о ней гораздо больше. Я понял, что она похожа на одного из тех моллюсков, которые прилипают к камням на пляже в Фермое. Когда смотришь на него, видно, что держится он не слишком крепко, но стоит до него дотронуться, как он, сопротивляясь, намертво вцепляется в поверхность камня. Вот и Элизабет была приветливой и открытой, пока никто не подходил близко — тут она сразу становилась напряженной и защищалась изо всех сил. Конечно, она открылась мне в тот день в саду Сэма, однако назавтра, когда я зашел к ней, вела себя так, будто сердится на меня за то, что сама рассказала. Но в этом была вся Элизабет — сердилась на каждого, включая саму себя. И еще она, конечно, испытывала неловкость. Ведь Элизабет нечасто говорила о себе, за исключением тех случаев, когда рассказывала клиентам о своей компании. Погода изменилась неожиданно. За последнюю неделю июня солнце выжгло траву, высушило землю и привело за собой тысячи пчел, которые кружили всюду и всех раздражали. Вечером в субботу все кончилось. Небо потемнело, на нем появились облака. Но это типично для Ирландии: невыносимая жара — и через мгновение штормовой ветер. Вполне предсказуемая непредсказуемость.
Лежа в постели и натянув одеяло до подбородка, Элизабет дрожала от холода. Отопление включено не было, и, хотя это следовало бы сделать, она из принципа отказывалась включать его летом. Ветер обрывал и разбрасывал листья по всему городу. Деревья качались, и на стенах ее спальни плясали обезумевшие тени. Казалось, будто совсем рядом огромные волны с грохотом разбиваются об утесы. Двери в доме потрескивали и дрожали. В саду со скрипом раскачивались качели. Все пришло в бурное хаотичное движение, где не было ни намека на ритм или порядок. Элизабет наблюдала, как Люк и Айвен бегают в высокой траве, подпрыгивая и бросаясь вниз, чтобы поймать семена одуванчиков, которые плыли в воздухе, как крохотные воланчики.
— Я поймал! — услышала она возглас Люка.
— Загадывай желание! — радостно крикнул Айвен.
Люк зажал парашютик в ладошке и крепко зажмурился.
— Хочу, чтобы Элизабет вышла из машины и тоже стала ловить Джинни Джоу! — прокричал он. Он поднял пухленькую руку, медленно разжал пальчики и выпустил пушинку. Ветер Тотчас ее подхватил и унес вдаль.
Айвен вопросительно взглянул в сторону Элизабет.
Люк тоже смотрел на машину, чтобы увидеть, сбудется ли его желание. Когда они втроем ехали обратно в город, у Элизабет от восторга кружилась голова. Последние два часа они провели, гоняясь за тем, что, по настоянию Айвена, следовало называть Джинни Джоу. Потом, усталые и запыхавшиеся, они, вдыхая утренний морской воздух, упали все вместе в высокую траву. Элизабет не могла вспомнить, когда она последний раз так смеялась. На самом деле она подозревала, что вообще никогда в своей жизни не смеялась так много.
Айвен был полон неиссякаемой энергии, в нем бурлила страсть ко всему новому и захватывающему. Элизабет очень давно не испытывала такого восторга, это было что-то не из взрослой жизни. У нее не замирало сердце от предвкушения будущих открытий с тех пор, как она перестала быть ребенком, и она уже много лет не ждала ничего так сильно, чтобы казалось, что она взорвется прямо здесь и сейчас, если этого не произойдет. Общение с Айвеном вернуло ей все эти ощущения. С ним время летело невероятно быстро, носились ли они по полю или просто сидели вместе в тишине, как это часто случалось. Когда он был рядом, ей всегда хотелось, чтобы время замедлило свой бег, а когда уходил, ей хотелось, чтобы он остался. В то утро она поймала много парашютиков и среди многочисленных желаний загадала, чтобы весь этот день они провели вместе, втроем с Люком, и чтобы ветер продолжал дуть, продлевая эти мгновения. Айвен и Элизабет не сразу сумели оторваться друг от друга, но когда это наконец произошло, Элизабет почти вприпрыжку направилась к своему офису. Она чувствовала, что еще чуть-чуть — и взлетит. Напевая и стараясь не отрываться от земли, она столкнулась с миссис Брэкен, которая стояла в дверном проеме своего магазинчика, пристально разглядывая туристов на другой стороне улицы.
— Господи Иисусе! — Элизабет испуганно отскочила назад.
— Сын Бога принес себя в жертву и умер на кресте, чтобы слово Божье распространилось и чтобы дать тебе лучшую жизнь, так что не поминай его всуе, — выпалила миссис Брэкен. Она кивнула в направлении кафе: — Что это иностранцы там делают, а?
Элизабет прикусила губу, чтобы не засмеяться:
— Понятия не имею. Почему бы вам к ним не присоединиться?
— Мистер Брэкен не одобрил бы такой суматохи. — Должно быть, она уловила что-то в голосе Элизабет, потому что резко вскинула голову, прищурила глаза и внимательно посмотрела на нее. — Ты сегодня выглядишь иначе. Она на не сводила глаз с его затылка, стараясь не вдыхать стоявший в комнате запах, но он застрял у нее в горле, мешая дышать.
— Привет… — хрипло сказала она.
Он не пошевелился.
У нее замерло сердце.
— Привет! — Она услышала в своем голосе панические нотки.
Потеряв голову, она бросилась к нему. Упала на колени и внимательно всмотрелась ему в лицо. Он не шевелился и не отрываясь смотрел прямо перед собой. Сердце у нее забилось быстрее.
— Папочка! — Слово вырвалось само и прозвучало как-то по-детски, но Элизабет поняла, что это не просто от страха, оно действительно что-то для нее значило. Она протянула руку, дотронулась до его лица, другую положила ему на плечо. — Папа, это я, что с тобой? Скажи хоть что-нибудь. — Ее голос дрожал.
Он моргнул, и она вздохнула с облегчением. — Что случилось? — раздался голос из раздвижной двери кухни. Элизабет, подперев голову руками, тихо сидела за кухонным столом, совсем как озеро Макросе [3] в спокойный день.
— Господи Иисусе, — прошептала Элизабет, не поднимая головы, но удивляясь тому, что Айвен всегда умудрялся появляться тогда, когда она меньше всего его ждала, но больше всего в нем нуждалась.
— Иисус? У вас с ним какие-то проблемы? — Он вошел на кухню.
Элизабет посмотрела вверх:
— На самом деле проблемы у меня сейчас с его отцом.
Айвен сделал еще шаг по направлению к ней. Он умел переступать границы, но это никогда не выглядело угрожающе или назойливо.
— Я часто это слышу.
Элизабет вытерла глаза скомканной салфеткой со следами туши для ресниц.
— Вы когда-нибудь бываете на работе?
— Я все время на работе. Вы позволите? — Он показал на стул напротив нее.
Она кивнула. Когда на следующее утро я вышел из дома Элизабет, то решил сразу же пойти к Опал. На самом деле я решил это раньше. Кое-что из сказанного ею задело меня за живое, фактически все, сказанное ею, задело меня за живое. Когда я был с ней, я сам себе напоминал ежа: обидчивый и колючий, все чувства обострены. Смешно, я ведь считал, что все чувства у меня обострены уже давно: я же профессиональный лучший друг, как же иначе, — но оказалось, одного чувства я еще никогда не испытывал. Я не знал, что такое любовь. Конечно, я любил всех своих друзей, но не так, совсем не так, чтобы сердце ухало и замирало в груди, как когда я смотрел на Элизабет, не так, чтобы я хотел быть с ними все время, как хотел быть с ней. И я хотел быть с ней не потому, что это было нужно ей, — я понял, что это нужно мне. Любовь пробудила во мне массу эмоций и ощущений, о существовании которых я даже не подозревал.
Я откашлялся, проверил, как выгляжу, и прошел в кабинет Опал. У нас в Яизатнафе нет дверей — никто здесь не умеет их открывать, но есть и другая причина: двери служат преградами, это массивные и неприветливые штуковины, с их помощью можно пускать или не пускать людей в свою жизнь, а у нас другая позиция. Мы выбрали открытую планировку, чтобы создать дружескую атмосферу. Но в последнее время я пришел к выводу, что розовая дверь Элизабет с улыбающимся почтовым ящиком — самая дружелюбная дверь, какую я видел. В результате вся дверная теория полетела к черту, и я еще многое стал подвергать сомнению. Элизабет не отрываясь смотрела на оштукатуренную стену. Она чувствовала себя в тупике. Стена не вызывала у нее никаких мыслей. Было девять часов утра, и строительную площадку уже заполнили мужчины в касках, сползающих джинсах, клетчатых рубашках и ботинках на толстой подошве. Они сновали туда-сюда по площадке, перетаскивая на спине какие-то материалы и напоминая армию муравьев. Их крики, свист, смех и песни раскатывались громким эхом по пустым помещениям гостиницы, достигая зоны, отведенной под детские игры.
Здесь были пока лишь выбеленные, бесцветные стены, а уже через несколько недель будут резвиться дети. Может, ей следовало сделать стены звуконепроницаемыми? Она совершенно не понимала, как оформить комнату так, чтобы на детских личиках появлялись улыбки, когда они будут входить сюда, волнуясь и хныча из-за того, что им какое-то время придется провести без родителей. Она знала все о кушетках, плазменных экранах, мраморных полах и всевозможных видах дерева. Она могла создать шикарные, вызывающие, изысканные интерьеры, роскошные, великолепные комнаты. Но все это не вызовет интереса у ребенка, и она знала, что способна на большее, чем просто несколько конструкторов, пазлов и набитых сухими бобами подушек. Элизабет сидела за стеклянным столом на безукоризненно чистой кухне, окруженная блестящими гранитными поверхностями, отполированными ореховыми шкафами и сияющей мраморной плиткой. Она только что закончила безумную уборку, а в ее мыслях так и не было порядка. Каждый раз, когда звонил телефон, она думала, что это Сирша. Но нет, зато, правда, позвонила Эдит, узнать, как поживает Люк. Элизабет до сих пор ничего не слышала о сестре.
Отец по-прежнему ждал мать, он сидел, ел и спал в одном и том же кресле уже две недели. С Элизабет он знаться не желал, не пускал ее дальше входной двери, и она договорилась, что к нему будет приходить помощница по хозяйству — готовить ему раз в день и убираться. Иногда отец впускал помощницу в дом, иногда нет. Парень, работавший у них на ферме, теперь трудился за двоих. Это стоило Элизабет кучу денег, но у нее не было выбора. Она не могла помочь ни отцу, ни Сирше, потому что они не хотели ее помощи. И она впервые задумалась о том, есть ли у нее с ними вообще что-то общее.
Они все жили когда-то вместе — но каждый сам по себе — и теперь все равно оставались вместе в одном и том же городе. Они не слишком часто общались друг с другом, но когда кто-то уезжал… это имело значение. Они были связаны старой истлевшей веревкой, которая в конце концов стала канатом, который они перетягивали.
Элизабет не могла рассказать Люку, что происходит, но, конечно, он понимал, что что-то не так. Айвен прав: дети обладают шестым чувством, но Люк был воспитанным ребенком, и как только он чувствовал, что Элизабет начинает грустить, уходил в детскую. Затем она слышала тихий стук конструктора. Она не могла заставить себя сказать ему что-нибудь, кроме того, чтобы он вымыл руки, исправил ошибку в речи или прекратил шаркать. Айвен добавил последние штрихи к сервировке столика, отрезал веточку дикорастущей фуксии и поставил ее в маленькую вазу в центр. Он зажег свечу и смотрел, как ее пламя дрожит от ветерка — точно собака, бегающая по саду, но привязанная цепью к конуре. Маленькая бухточка Ков Кун была безмолвна, оправдывая свое название, данное ей местными жителями много веков назад и означавшее «тихая пещера». Слышался лишь плеск воды, которая, набегая на берег, щекотала песок. Айвен закрыл глаза и покачался в такт этой музыке. Маленькая рыбацкая лодка, привязанная к причалу, подпрыгивала на волнах, иногда ударяясь о сваю и добавляя к плеску воды негромкую барабанную дробь.
Голубое небо начинало темнеть, по нему плыли редкие молодые облачка, отставшие от облаков постарше, которые проплывали тут несколько часов назад. Звезды ярко светили, и Айвен подмигнул им, они тоже знали о том, что должно произойти. Айвен попросил повара из столовой на работе помочь ему сегодня вечером. Это был тот же повар, что отвечал за еду на чаепитиях в саду лучших друзей, но на этот раз он превзошел самого себя. Он организовал такое роскошное угощение, какое Айвен и представить себе не мог. Первым блюдом были фуа-гра и тосты, нарезанные аккуратными маленькими квадратиками, за ними следовал ирландский лосось и приготовленная с чесноком спаржа, а после — мусс из белого шоколада с малиновым соусом. Теплый ветер с залива разносил запахи по всей округе, и они пролетали мимо Айвена, пощипывая ему нос. Красное платье мягко соскользнуло вниз и упало у ног. Элизабет легко переступила через него. Она завернулась в теплый халат, заколола волосы и забралась в кровать с чашкой кофе. Ей хотелось, чтобы этой ночью Айвен оказался с ней в постели; несмотря на все ее возмущенные протесты, она очень хотела, чтобы он обнял ее прямо там, на песке, в бухте, но казалось, чем сильнее ее тянет к нему, тем дальше он отстраняется.
После того как они посмотрели на танец звезд и сами потанцевали на песке, в машине по дороге домой Айвен погрузился в себя. Он попросил высадить его где-нибудь, откуда он бы сам пошел домой, где бы этот дом ни находился. Он еще не приводил ее туда, не знакомил с друзьями и семьей. Элизабет никогда раньше не стремилась познакомиться с родней или компанией своих избранников. Она считала, что, пока ей хорошо с ними, не имеет никакого значения, хорошо ли ей с их окружением. Но в случае с Айвеном она чувствовала, что ей нужно увидеть иную сторону его жизни. Увидеть, каков он в кругу других людей, чтобы он обрел для нее реальные очертания. Прежние ее спутники всегда спорили с Элизабет, пытались доказать ей необходимость этого, но только теперь она наконец поняла, чего они добивались. Элизабет сидела на верхней ступеньке лестницы и смотрела через окно в сад. Часы на стене показывали без десяти семь. Айвен никогда раньше не опаздывал, и она горячо надеялась, что с ним ничего не случилось. Однако сейчас досада была сильнее, чем тревога за него. Его поведение ночью в субботу давало повод думать, что он просто испугался и дал задний ход. Она думала об Айвене весь вчерашний день — об отсутствии влечения с его стороны и о том, почему она до сих пор не знакома с его друзьями, семьей, коллегами, — и поздно ночью, борясь с бессонницей, поняла наконец то, что так долго пыталась скрыть от самой себя. Ей казалось, что теперь она знает, в чем дело: либо у Айвена есть кто-то другой, либо он просто не хочет начинать с ней серьезные отношения.
Какие-то мелочи ускользали от ее внимания все это время. Элизабет не привыкла жить без ясного плана, не знать точно, куда заведут отношения. Ей было не по себе от таких перемен. Она любила стабильность и отлаженный порядок — все, что было чуждо Айвену. Что ж, сидя на ступеньке в ожидании вольной пташки, совсем как отец, она пришла к выводу, что из этого ничего не получится. Она никогда не обсуждала свои страхи с Айвеном — к чему? Потому что, когда она была с ним, все страхи рассеивались. Он просто появлялся, брал ее за руку, и они отправлялись открывать следующую увлекательную главу ее жизни. И хотя она не всегда охотно за ним следовала, с ним она никогда ничего не боялась. Это когда она оставалась одна, как сейчас, она сомневалась во всем. В голове у меня все прояснилось. Я знал, как мне надлежит поступать. Я должен был выполнить то, зачем меня сюда послали, — сделать жизнь Элизабет настолько комфортной, насколько это возможно. Но я так увлекся ею, что теперь мне придется помочь ей вылечить не только старые, но и новые раны, которые я сам по глупости нанес ей. Я был зол на себя за то, что все испортил, что вмешался в события, стал их непосредственным участником, что оторвал взгляд от мяча. Гнев вытеснял во мне боль, и я был рад этому: чтобы помочь Элизабет, мне нужно было забыть про свои чувства и вести себя так, как лучше для нее. Что и требовалось с самого начала. Но таковы уроки жизни: их получаешь, когда не ждешь и совершенно не хочешь. У меня впереди еще много-много лет, чтобы горевать о разлуке с ней.
Я прошагал всю ночь, думая о последних нескольких неделях и о всей своей жизни. Я никогда не делал этого раньше — не думал о своей жизни. Она никогда не казалось значимой для моих целей, но, видимо, всегда была таковой. Наутро я обнаружил, что нахожусь на улице Фуксий и сижу на садовой ограде, где больше месяца назад впервые увидел Люка. Розовая дверь все так же мне улыбалась, и я махнул ей в ответ. Хотя бы она на меня не злилась: я знал, что Элизабет злится наверняка. Она не любит, когда кто-то опаздывает на деловые встречи, не говоря уже о свиданиях. Я ее подвел. Не желая того. Не по злому умыслу, а от любви. Представьте себе, каково это — не прийти на свидание с кем-то, потому что так сильно его любишь. Представьте, каково это причинить человеку боль, заставить почувствовать себя одиноким, обиженным и нелюбимым, потому что вы думаете, что так для него лучше. Эти новые правила заставляли меня усомниться в моих способностях быть лучшим другом. Они были выше моего понимания и совсем меня не устраивали. Как я мог учить Элизабет надеяться, быть счастливой, смеяться и любить, когда сам не знал, верю ли еще хоть во что-то из этого? Конечно, я понимал, что все это возможно, но вместе с возможностью приходит и невозможность. Новое слово в моем словаре. — Пора возвращаться, — сказала Элизабет, вставая со скамьи.
— Почему?
— Потому что начинается дождь. — Она посмотрела на него так, как будто у него было десять голов, и вздрогнула от капли дождя, упавшей ей на лицо.
— Что с вами? — засмеялся Айвен, усаживаясь поудобнее в знак того, что никуда не пойдет. — Почему вы всегда бросаетесь в машины или дома, когда идет дождь?
— Потому что я не хочу промокнуть. Пошли!
Она нетерпеливо посмотрела на густую листву деревьев.
— Что ужасного в том, чтобы промокнуть? Ведь все высохнет.
— Потому что. Элизабет сидела по-турецки с закрытыми глазами на листе бумаги, расстеленном на ‘О’ грязном цементном колу недостроенной гостиницы.
— Так вот куда вы исчезаете каждый день!
Глаза Элизабет по-прежнему были закрыты.
— Как вы это делаете, Айвен?
— Что делаю?
— Просто появляетесь ниоткуда именно тогда, когда я о вас думаю.
Она услышала, как он тихо засмеялся, но оставил вопрос без ответа.
— Эта комната осталась единственной незаконченной во всей гостинице. Почему? Или, если судить по ее виду, ее даже не начинали оформлять. — Он встал рядом с ней.
— Потому что мне нужна помощь. Я застряла. Элизабет прошла мимо потрясенной миссис Брэкен, которая стояла в дверях с неодобрительным видом вместе с двумя другими пожилыми женщинами — каждая с куском материи в руках. Они осуждающе покачали головами, когда она устало прошла мимо. Краска комьями свисала с ее волос, которые разметались по спине, создавая красивые разноцветные пятна.
— Она потеряла рассудок или что? — громко прошептала одна из женщин.
— Нет, как раз наоборот. (Элизабет почувствовала улыбку в голосе миссис Брэкен.) Я бы сказала, что она, похоже, ползала на четвереньках, пытаясь его отыскать.
Другая женщина неодобрительно покачала головой и ушла, бормоча что-то насчет того, что не одна Элизабет спятила.
Элизабет не обратила внимания ни на взгляд Бекки, ни на восклицание Поппи: «Совсем другое дело!» — и, пройдя в кабинет, тихо закрыла за собой дверь.
Она прислонилась к ней спиной и попыталась понять, почему ее так трясет. Что происходит с ней? Какие чудовища пробудились ото сна и шевелятся у нее внутри? Она сделала глубокий вдох через нос и медленно выдохнула, считая про себя до десяти, потом повторила свое любимое упражнение несколько раз, пока ее ослабевшие колени не перестали дрожать. Опал, — осторожно позвал я, стоя у входа в ее кабинет. Опал казалось такой хрупкой, я боялся, что от малейшего шума она может разбиться.
— Айвен. — Она устало улыбнулась, закалывая косички назад.
Я увидел свое отражение в ее блестящих глазах, входя в кабинет.
— Мы все беспокоимся за тебя. Можем ли мы… я… что-нибудь сделать?
— Спасибо, Айвен. Разве что присмотреть тут за всем, а больше ты ничем мне помочь не можешь. Я просто очень устала. Я провела последние несколько ночей в больнице и совсем не спала. Ему осталось всего несколько дней, я не хочу пропустить, когда он… — Она перевела глаза с Айвена на фотографию на своем столе, и, когда она снова заговорила, ее голос дрожал. — Я бы просто хотела как-то с ним попрощаться, дать ему понять, что он не один, что я с ним. — У нее потекли слезы.
Я подошел к ней и обнял, чувствуя себя беспомощным, сознавая, что на этот раз я совсем ничем не могу помочь своему другу. Или все-таки могу?
— Опал, подожди секунду. Может быть, это возможно. У меня появилась идея. — И с этими словами я выбежал из кабинета.
За окном спальни Элизабет на улице Фуксий пошел дождь, капли били по стеклу, как камушки. Ветер начал разогревать свои голосовые связки перед ночным выступлением, и Элизабет, забравшись под одеяло, перенеслась в то время, когда она поздним зимним вечером отправилась на поиски матери.
Она положила в школьную сумку всего несколько вещей: нижнее белье, два свитера и юбку, книгу, которую подарила ей мать, и плюшевого мишку. В копилке у нее оказалось четыре фунта сорок два пенса, и, надев непромокаемый плащ поверх своего любимого платья в цветочек и красные резиновые сапоги, она вышла в холодную ночь. Она перелезла через низкую садовую ограду, чтобы не скрипеть калиткой и не привлекать внимание отца, который в эти ночи спал как сторожевая собака, навострив одно ухо. Чтобы не идти по дороге, где ее можно было заметить, она пошла вдоль кустов. Ветер раскачивал ветки, и те царапали ей лицо и ноги, а листья покрывали ее мокрыми поцелуями. Той ночью дул ужасный ветер. Он хлестал по ногам, обжигал уши и щеки, мешал дышать. Через несколько минут у Элизабет онемели пальцы, нос и губы, она продрогла до костей, но мысль, что скоро она увидит мать, не давала ей остановиться. И она шла дальше. Сад Элизабет в день ее рождения напоминал сцену безумного чаепития из «Алисы в стране чудес». В центре сада стоял длинный стол, покрытый белыми и красными скатертями. На столе не было ни дюйма свободного места, он был заставлен огромным количеством тарелок, на которых большими горками лежали коктейльные сосиски, чипсы и бутерброды, салаты, соусы, холодное мясо и сладости. Газон был тщательно подстрижен, посажены новые цветы, в воздухе стоял запах свежесрезанной травы, который смешивался с ползущим из дальнего угла сада ароматом барбекю. Стоял жаркий день, на ярко-синем небе не было ни облачка, окружающие холмы отливали изумрудом, пасшиеся на них овцы напоминали снежинки, и Айвену стало больно, оттого что приходится покидать такое красивое место и живущих в здесь людей.
— Айвен, я так рада, что вы здесь. — Элизабет выбежала из кухни. Ощущая каждый свой шаг, каждую милю, каждый камень под ногами и каждую проходящую секунду, я наконец добрался до больницы, измученный и полностью опустошенный. У меня все еще оставался один друг, который во мне нуждался.
Оливия и Опал, должно быть, прочли все это у меня на лице, когда я вошел; должно быть, они видели, что я излучаю темные цвета и что у меня опущены плечи, как будто вся тяжесть мира неожиданно опустилась на них. Конечно, они знали, что это часть нашей работы. Как минимум дважды в год каждый из нас встречает особенного человека, мы отдаем ему все свое время, он поглощает все наши мысли, и всякий раз нам приходится его терять. Опал учила нас, что мы не теряем их, просто они двигаются дальше. Но я не мог понять, как мне убедить себя, что я не теряю Элизабет. Раз я не могу ни на что повлиять, сделать так, чтобы она держалась за меня, продолжала меня видеть, значит, я упускаю ее. Что я выиграл? Что я получил? Каждый раз, когда я покидал друга, я становился таким же одиноким, как за день до того, как встретился с ним, а в случае с Элизабет еще более одиноким, потому что знал, что упускаю нечто гораздо большее. И вот вопрос на шестьдесят четыре миллиона долларов: что наши друзья получают от этого? Счастливый конец? В воскресенье утром, через неделю после той ночи, Элизабет слонялась по дому в пижаме, волоча обутые в тапочки ноги из комнаты в комнату. Она останавливалась в дверях каждой комнаты, заглядывала внутрь и искала что-то, хотя не до конца понимала, что именно. Ни одна из этих комнат не давала ей ответа, и она шла дальше. Грея руки о чашку с кофе, она неподвижно стояла в холле, пытаясь сообразить, что ей теперь делать. Обычно она двигалась не так медленно, и голова у нее никогда раньше не была так затуманена, но теперь в Элизабет появилось много такого, чего никогда не было раньше.
Дело было не в том, что ей нечем заняться: нужно было вылизать дом от пола до потолка, как она это делала раз в две недели, да и проблема с детской комнатой в гостинице все еще оставалась нерешенной. Винсент и Бенджамин не отставали от нее всю неделю, она спала еще меньше, чем обычно, потому что у нее не возникало никаких идей по оформлению этой комнаты, а так как она была перфекционисткой, то не могла начать работу, не имея в голове четкой картины того, как это будет выглядеть. Передать это задание Поппи значило признать свое поражение. Она была талантливым профессионалом, но весь этот месяц чувствовала себя школьницей, которая обходит стороной ручки и карандаши и избегает ноутбука, лишь бы не делать домашнее задание. Она искала способ отвлечься, достойный повод, который вытащил бы ее из бессмысленного кризиса, в котором она оказалась. — Здравствуй, Элизабет. — Мать Сэма широко распахнула перед ней дверь и пригласила войти.
— Привет, Фиона, — сказала Элизабет, входя. Фиона очень спокойно переносила их отношения с Айвеном в течение последних нескольких недель. Они не обсуждали это напрямую, но Фиона оставалось такой же вежливой и приветливой, как обычно. Элизабет была признательна ей за то, что между ними не возникло никакой неловкости. Однако ее тревожило, что Сэм переносит это не так хорошо.
— Я зашла поговорить с Сэмом, если можно. Люк очень расстраивается оттого, что они не видятся.
Фиона грустно на нее посмотрела.
— Понимаю, я всю неделю пытаюсь поговорить с ним об этом, но безрезультатно. Может быть, у тебя получится лучше.
— Он сказал тебе, из-за чего они поссорились?
Фиона попыталась скрыть улыбку и кивнула. Ну, давай же! — закричала Элизабет, гудя двум автобусам, медленно разъезжавшимся на главной улице Бале-на-Гриде. Был сентябрь, и через город проезжали последние туристы. Скоро это шумное место вернется к своей привычной тишине, как банкетный зал после вечеринки, и жителям останется только наводить чистоту и предаваться воспоминаниям. Студенты отправятся в колледжи в соседние графства и города, а обитатели Бале-на-Гриде будут опять ломать голову, как свести концы с концами в своих пабах и лавках.
Не убирая руку с гудка, Элизабет яростно сигналила стоявшему перед ней автобусу. Десяток лиц внутри разом повернулись к ней. Неподалеку люди высыпали из церкви после утренней мессы. Пользуясь чудесной солнечной погодой, они стояли группами на улице, болтали и обсуждали новости последней недели. Все они тоже оглядывались в поисках источника сердитых гудков, но Элизабет было все равно. Сегодня она не соблюдала никаких правил, ей нужно было поскорее добраться до кафе «У Джо», она знала, что уж кто-кто, а Джо точно признается, что видел ее с Айвеном, и положит конец этой жестокой и странной шутке. — Где Элизабет? — сердито прошипел Бенджамину Винсент Тэйлор, стараясь, чтобы его не услышала толпа, собравшаяся на открытие новой гостиницы.
— Она все еще в комнате для детей, — вздохнул Бенджамин, чувствуя, как твердеет цемент в стене напряжения, воздвигавшейся всю неделю на его ноющих плечах.
— До сих пор? — воскликнул Винсент.
Несколько человек обернулись и посмотрели на него. Местный политик из Бале-на-Гриде приехал, чтобы провести официальное открытие, и произнес речь у исторической башни, тысячи лет простоявшей на вершине горы и ставшей теперь частью гостиницы. Скоро толпа разбредется, заглядывая в каждое помещение и любуясь проделанной работой, а Бенджамин и Винсент до сих пор не знали, что Элизабет придумала для детской комнаты. Последний раз они видели ее четыре дня назад, и комната тогда все еще была пуста.
Все эти дни Элизабет в буквальном смысле не выходила оттуда. Бенджамин как-то принес ей еды и питья из автомата, она торопливо выхватила у него поднос и снова захлопнула дверь. Он не имел представления, что там внутри, и его жизнь всю неделю была кошмаром, так как ему приходилось справляться с паникующим Винсентом. Необычность Элизабет, говорящей с невидимым другом, уже давно перестала производить на Винсента впечатление. Никогда раньше в его практике помещения не дорабатывались во время открытия, это была нелепая и крайне непрофессиональная ситуация. 1
Слова из мюзикла «Звуки музыки»
2
Кофе, предлагаемый в сети кафе «Старбакс» с манго. |
