Скачать Соразмерный образ мой (Her fearful Symmetry) читать книги, бесплатно

Элспет умерла в тот миг, когда Роберт остановился у автомата и стал смотреть, как в пластиковый стаканчик льется чайная струя. Потом он не раз вспоминал, как нес этот проклятый чай по пустому больничному коридору под лампами дневного света, возвращаясь в палату, где в окружении медицинских приборов лежала Элспет. Она успела повернуть голову, и Роберт с порога отметил, что у нее открыты глаза, — ему даже померещилось, будто она пришла в сознание.

Письма приходили раз в две недели. Только не на домашний адрес. Каждый второй четверг Эдвина Ноблин Пул садилась в машину и ехала за шесть миль от своего дома в Лейк-Форесте, через два соседних городка, в Хайленд-Парк — на почту. Там у нее был абонентский ящик, причем самого скромного размера. Более одного конверта туда никогда не поступало.
Как правило, она забирала письмо и шла в кафе «Старбакс», где заказывала соевый кофейный напиток с молоком. Устраивалась с большой порцией в углу, прислонясь к стене. Если время поджимало, Эди забирала конверт в машину. Прочитав письмо, она выезжала со стоянки, располагавшейся позади лотка с хот-догами на Второй улице, останавливалась возле мусорных баков и сжигала письмо.

Марика Уэллс де Грааф стояла в дверях спальни, которую на протяжении последних двадцати трех лет делила с Мартином. Держа в руке три письма, она раздумывала, куда бы положить первое. Чемоданы уже были выставлены на лестничную площадку, а поверх них лежало аккуратно сложенное желтое пальто-тренч. Пристроить бы куда-нибудь это письмо — и можно уходить.

Элспет Ноблин скончалась, и больше для нее ничего нельзя было сделать, кроме как распорядиться ее прахом. Похоронная процессия медленно въехала в ворота Хайгейтского кладбища: впереди катафалк, а за ним с десяток автомобилей, принадлежавших ее собратьям-букинистам и просто знакомым. Путь лежал совсем недалеко — под гору от церкви Святого Михаила. Роберт Фэншоу дошел от «Вотреверса» пешком, вместе с Уэллсами: Марика и Мартин были его соседями сверху. На просторном кладбищенском дворе они остановились и стали смотреть, как маневрирует катафалк, чтобы вписаться в ворота и не съехать с узкой аллеи, ведущей к фамильному склепу.

Роберт провел специализированную экскурсию по Западному некрополю Хайгейтского кладбища для группы антикваров из Гамбурга и теперь стоял у арки главного входа, ожидая, пока туристы накупят открыток и заберут вещи — тогда можно будет их выпроводить и запереть ворота. Зимой, в будние дни, экскурсии проводились только по предварительным заявкам. Он любил тихую обыденность этого несуетного времени.

Джулия и Валентина Пул любили вставать рано. Это не могло не вызывать удивления, поскольку, забросив учебу, они слонялись без дела и не стремились хоть чем-нибудь себя занять. Так что у них не было причин вскакивать чуть свет — эти ранние пташки не гонялись за червячками.
В ту февральскую субботу солнце не спешило подниматься в небо. Снег, выпавший за ночь покровом в добрых двенадцать дюймов, голубел в полумраке; вековые деревья по обеим сторонам Пембридж-роуд склоняли ветви под его тяжестью. Лейк-Форест еще спал. Желто-кирпичный, вытянутый в длину одноэтажный дом, где сестры-близнецы жили со своими родителями, укутался снежным одеялом. Не слышно было ни привычного шума транспорта, ни гомона птичьих стай, ни собачьего лая.

Изобретение интернета позволило Мартину отгородиться от внешнего мира. Точнее, интернет позволил ему свести внешний мир до уровня вспомогательной системы, подчиненной его собственному миру, который пышным цветом расцвел у него в квартире.
Мартин не ожидал, что Марика от него уйдет. Почти двадцать пять лет она безропотно мирилась с его ритуалами, неукоснительно выполняла все более строгие требования. Он не мог взять в толк, что на нее накатило. «Ты превратился в упрямого зверька, — выговаривала она ему. — Живешь, как бурундук, как земляная белка: никуда не выходишь, сидишь день и ночь в норе и вылизываешь себе одно место.

Сидя за письменным столом, но не включая лампу, Роберт наблюдал, как под окнами исчезает в сумерках заросший сад у подъезда «Вотреверса». Дело было в июне, и дневной свет вроде как повис на деревьях, будто сад выпал из времени и превратился в свой увеличенный до предела образ. Взошла луна — почти полная. Роберт поднялся со стула, встряхнулся и, захватив прибор ночного видения и фонарик, направился к черному ходу. На лестнице он постарался не топать — Мартину везде мерещились злоумышленники. Шагая через задний двор в сторону зеленой двери в стене, Роберт избегал ступать на гравиевую дорожку и держался хлюпающей, замшелой почвы. Он воспользовался своим ключом и прошел сквозь стену прямо на кладбище.

Лондон жарился под безоблачным июльским небом. Держа в потной руке высокий стакан джина с тоником, Роберт устроился в старом плетеном шезлонге, вынесенном на задний двор дома Джессики Бейтс. Там ее внуки готовились играть в крокет. Был воскресный день. Роберта не покидало смутное чувство, что он оказался не в том месте; у них с Джессикой было заведено проводить воскресенья на кладбище. В такую прекрасную погоду туда валом валили туристы, которые толпились у ворот, щелкали фотоаппаратами и возмущались запретами на вход в открытой одежде и с напитками. Одни сетовали на высокую стоимость экскурсии — пять фунтов, другие безуспешно требовали, чтобы их пропустили с колясками и с детьми младше восьми лет.

Уже почти год Элспет Ноблин была мертва, но до сих пор не постигла всех правил.
На первых порах она дрейфовала у себя в квартире. Не обладая большим запасом сил, просто разглядывала свои бывшие вещи. Задремывала и пробуждалась через несколько часов, а может, суток — она точно не знала, да это и не имело значения. Никаких определенных очертаний она не приняла и целыми днями перемещалась по полу от одного солнечного пятна до другого, напитываясь теплом, как будто сама стала воздухом — поднималась и опускалась, нагревалась и остывала.

Эди с Валентиной в домашней мастерской Эди сообща занимались шитьем. Была последняя суббота перед Рождеством; Джулия поехала с Джеком в город, чтобы помочь ему сделать покупки. Валентина прикалывала булавками выкройку платья к большому отрезу лилового шелка, стараясь расположить детали с умом. Она собиралась сшить два одинаковых наряда и переживала, что купила маловато шелка.
— Хорошо получается, — сказала Эди.

Войдя к себе в комнату, Джек застал там близняшек, которые смотрели видео. Часы пробили полночь: обычно в такое время дом уже спал.
— Что-то знакомое, — сказал Джек. — Это что у вас?
— «Грязь и ярость», — ответила Джулия. — Документальный фильм про Sex Pistols. Вы с мамой нам на Рождество подарили.
— Ага.

Роберт остановился в кабинете Элспет. Назавтра ожидалось прибытие близнецов. Он принес с собой внешний дисковод и несколько коробок из универсама «Сейнсбери», которые сейчас стояли возле громоздкого письменного стола Викторианской эпохи, открытые и пустые.
Элспет, сидя на столе, не спускала глаз с Роберта. Ох, любимый мой, вид у тебя безрадостный. У нее не было ощущения времени. Когда она умерла — пару месяцев назад? Пару лет? Но сейчас что-то затевалось: до этой поры Роберт почти ничего не менял у нее в квартире. Только выбросил продукты и аннулировал ее кредитки. Почта ей больше не приходила. Он закрыл ее бизнес и разослал личные уведомления постоянным клиентам. В квартире скапливалась пыль. Даже солнечный свет потускнел в сравнении с тем, что она помнила; окна давно не мыли.

Сойдя по трапу авиалайнера, Джулия и Валентина Пул проследовали в здание аэропорта Хитроу. Их белые лаковые туфельки абсолютно синхронно, как в киномюзикле, ступали по ковровой дорожке. В тот день сестры надели белые гольфы, белые гофрированные юбочки на четыре дюйма выше колена, гладкие белые тенниски и белые шерстяные жакеты. У каждой свисал с шеи длинный белый шарф; каждая везла за собой матерчатый чемодан на колесиках. У Джулии чемодан был розовый в желтую клетку; его украшала мордочка обезьяны из японского мультика, которая с издевкой поглядывала на идущих сзади. На зелено-голубом чемодане Валентины виднелось изображение мышки. Вид у мышки был печальный и робкий.

На другое утро Валентину и Джулию ожидал Ксавье Рош, их присяжный поверенный. На самом деле он был поверенным Элспет, а к близнецам перешел по наследству, вместе с ее имуществом. На протяжении многих месяцев он посылал им бумаги на подпись, инструкции, ключи, а также лаконичные сообщения по электронной почте.
Доехав до Хэмпстеда на такси, они вышли из машины у офисного центра, построенного в псевдотюдоровском стиле. Фирма «Рош, Элдридж, Поттс и Лефли» размещалась над турагентством. Близнецы поднялись по узкой лестнице и оказались в тесной приемной: они увидели перед собой какую-то дверь, голый письменный стол, вертящийся стул, два неудобных кресла и журнальный столик с газетой «Таймс». Десять минут они томились в креслах, но к ним никто не вышел. В конце концов Джулия, не выдержав, приоткрыла дверь. И жестом подозвала Валентину.

Мартин поставил телефон к себе на кровать. Кровать была островом. Вокруг кровати плескалось море заразы. Сжавшись в комок, Мартин сидел на кровати вот уже четыре часа. К счастью, при нем находился комплект предметов первой необходимости: телефон, бутерброды с сыром и потрепанный том Плиния. Мартин жаждал выбраться из кровати. У него лопался мочевой пузырь, да и работа совсем не двигалась. В кабинете ждал компьютер. Но Мартин подозревал — нет, знал, — что ночью случилась жуткая катастрофа. Пол в спальне внезапно покрылся грязью. Микробы, дерьмо, блевотина — кто-то проник в квартиру и загадил ее мерзкой слизью. «Почему? — спрашивал себя Мартин. — Почему случаются такие ужасы? Возможно ли это? Нет, такого не бывает. Но что же мне делать?»

Целый год Роберт с нетерпением ждал прибытия близнецов. В уме он вел с ними долгие беседы: рассказывал о Лондоне, о Хайгейтском кладбище, об Элспет, советовал хорошие рестораны, приплетал, когда было к слову, свою диссертацию и всякую всячину. Весь долгий год в ожидании их приезда он намечал интересные пункты: «Прежде всего, кошка Дика Уиттингтона.[32] Им будет любопытно… Свожу их в Почтовый парк, в медицинский музей Уильяма Хантера при университете Глазго, в архитектурный музей Джона Соуна.[33] Перед заходом солнца покатаемся на колесе обозрения „Лондонское око“». Все это он проделывал вместе с Элспет.

В то утро Валентина почувствовала недомогание, и Джулия сбегала в «Теско экспресс» за куриным супом, солеными крекерами и кока-колой — по их общему мнению, именно так надлежало питаться больным. Как только за Джулией закрылась дверь, Валентина выбралась из кровати, доплелась до туалета, где ее стошнило, вернулась в спальню и легла на бок, подтянув колени к подбородку и дрожа от озноба. Она принялась изучать синие с золотом узоры ковра. И вскоре задремала.

Валентина не любила подземку. Там было темновато, суматошно и грязно; всегда полно народу. Она не выносила толчеи, чужого дыхания на своей шее, запаха мужского пота. Но хуже всего для Валентины было спускаться в подземелье. Оттого, что метро называли подземкой, ей делалось совсем тошно. Когда было возможно, она старалась ездить на автобусе.
Она скрывала эту боязнь от Джулии, но та догадалась. Теперь перед каждым выходом в город Джулия раскладывала на столе карту лондонского метро и составляла маршруты с таким расчетом, чтобы запланировать не менее трех пересадок.

Время было очень позднее, третий час ночи; близнецы спали. Накануне вечером похолодало. Они так и не выяснили, как регулируется отопление, — вот и на этот раз, когда воздух сделался донельзя промозглым, оно их подвело. У них дома, в Америке, всегда было жарко, а здесь они весь вечер щупали радиаторы и не могли понять, почему в доме не топят. Пришлось укрыться целой кипой одеял. В комоде обнаружилась грелка, которую они положили в ногах. Валентина свернулась на своем краю постели, как зародыш. Ее большой палец не был засунут в рот; он неприкаянно торчал возле губ, словно она его долго сосала и этим утомила, да так, что он выбрался наружу. Джулия прильнула к сестре со спины и положила руку ей на бедро. Такая поза во сне была для них совершенно естественной — как отголосок внутриутробной жизни.

Близняшек, каждую по-своему, тяготила девственность.
Джулия пыталась экспериментировать. В старших классах она целовалась с мальчишками и/или позволяла им вольности в автомобилях, в родительских спальнях одноклассниц, когда эти самые родители уезжали за город, однажды — в женском туалете ресторанчика «Нейви пиэр» и несколько раз на пороге стандартного дома Джека и Эди, который она с радостью променяла бы на большой викторианский особняк с открытой верандой, где можно сидеть с мальчиком на подвесной скамье и лакомиться мороженым, слизывая его друг у друга с губ на глазах у Валентины, которой оставалось бы только шпионить за ними из темной гостиной. Но веранды у них не было, и нежности оказывались такими же стандартными, как этот дом.

Джулия появилась у дверей Мартина ровно в четыре; Валентина застеснялась и не пошла. Чуть свет к ним действительно явился штукатур, чтобы начать ремонт спальни, поэтому Джулия сочла, что и сама должна сдержать слово.
Она решила надеть джинсы и белую блузку. Когда Мартин открыл дверь, Джулия потеряла дар речи: он встретил ее в костюме и при галстуке. На руках у него были латексные хирургические перчатки, которые делали его похожим на дворецкого из телесериала.

Был унылый субботний вечер в середине февраля. В окна хлестал косой дождь; Элспет понадеялась, что он хотя бы частично смоет копоть с оконных стекол. Джулия с Валентиной ужинали перед телевизором. Заработают себе авитаминоз, сокрушалась Элспет, зелени вообще не едят. Сегодня они поглощали консервированный куриный суп и тосты с арахисовым маслом, запивая это нежирным молоком. Близнецы вечно приклеивались к телевизору (Джулия шутила: надо ведь как-то язык учить), но сегодня, видимо, был особый случай. Показывали «Доктора Кто».

Уже не первый день Мартину слышались какие-то звуки на чердаке. Между его потолком и крышей что-то суетилось, постукивало, царапалось. Мартин вызвал Роберта. Роберт вызвал дератизатора, который представился Кевином.[55]
Согласно договоренности, Кевин прибыл чуть свет в понедельник. Он оказался человеком необъятных габаритов, как в высоту, так и в ширину; весу в нем было не менее ста двадцати кило. Пока Мартин с Робертом вели его через затемненные помещения со штабелями коробок, он не проронил ни слова. Мартин ломал голову: как такая туша протиснется сквозь небольшой лаз в потолке гардеробной — другого пути на чердак не было.

День был пасмурный, холодный. Пахло дождем. Джулия с Валентиной брели вверх по Примроуз-Хилл.[56] Они закутались, чтобы не простыть, и разрумянились от ходьбы в горку. Джулия на ходу заглядывала в «Суперминисловарь британского сленга», купленный в «Оксфаме».
— «Пузодер», — вычитала Джулия.
Валентина задумалась.
— Что-то из еды. Пирог с мясом и почками?
— Нет, пирог с мясом и почками так и будет «пирог с мясом и почками».

Следующим вечером начался снегопад. Валентина и Джулия осторожно ступали по обледенелой дорожке, что вела от Саут-Гроув к «Вотреверсу». Снегу намело всего с полдюйма, но они вышли из дому в кожаных туфельках на гладкой подошве, а дорожка шла круто вниз, ухватиться было не за что, и спуск оказался делом рискованным. Они размышляли вслух, кто обязан скалывать лед — соседи или они сами. Стена церкви Святого Михаила накрывала дорожку тенью. В небе светила полная луна, и Хайгейт-Вилледж превратилась в сверкающую волшебную страну. Джулия курила. Рыжий огонек сигареты плыл у нее перед носом, подпрыгивая от каждого шага. Валентина кипела: теперь в постели будет разить табаком, а наутро Джулия обдаст ее дурным запахом изо рта. Но она стиснула зубы. У Валентины было подозрение, что, скажи она хоть слово, Джулия вообще будет дымить круглые сутки — просто ей назло. Тут Джулия затянулась поглубже, раскашлялась и поневоле остановилась.

В начале марта, прохладным воскресным днем, Джессика стояла перед воротами Восточного некрополя, оценивая посетителей, собравшихся у главного входа на западной стороне. Группа была ничем не примечательная: американская пара в устрашающих кроссовках, вооруженная серьезными фотокамерами; скромный лысеющий человек с биноклем; трое молодых японцев в бейсболках и мешковатых джинсах; мамаша с коляской обтекаемой формы и толстяк с необъятным рюкзаком за спиной, пружинисто и энергично вышагивавший туда-обратно.
По Суэйнз-лейн пронесся черный фургон. На борту золотыми буквами, как на цирковых афишах, было написано одно слово: «БЕЗРАССУДСТВО».

Шли дни, но ничего не происходило. Джулия с Валентиной пытались приручить кошечку, соблазняя ее вкусной едой и шариками из алюминиевой фольги, и подолгу беседовали с ней, пока она скептически глядела из-под стула. Когда близнецы уходили гулять или отправлялись в постель, Элспет с нею играла, радуясь хоть какой-то компании, даром что это был злобный белый котенок. Со временем дикарка успокоилась, и ее стали выпускать в другие комнаты. Изредка она разрешала себя погладить. К негодованию Элспет, острые коготки изодрали переплет «хогартовского» издания «К маяку»[76] и спинку кожаного дивана. Валентина была в восторге от успехов своей подопечной и ожидала, что вскоре наступит, как она сказала Джулии, «полное кошачье блаженство».

Валентине и Джулии не давала покоя одна пустая полка в кабинете Элспет. Поскольку кабинет был забит до отказа всевозможными книгами, безделушками, канцелярскими принадлежностями и другими вещами, полезными и бесполезными, зияющая пустота этой единственной полки оставалась загадкой. Что-то ведь там хранилось. Но что? И кто забрал содержимое? Полка была двенадцати дюймов в высоту и восемнадцати дюймов в ширину. В книжном шкафу, ближайшем к письменному столу Элспет, это была третья полка снизу. В отличие от прочих, ее сравнительно недавно кто-то протер от пыли. Кстати, в столе был один запертый ящик, к которому они так и не смогли подобрать ключ.

Наступило 12 марта — хмурая, пасмурная суббота; в этот день Марике исполнялось пятьдесят четыре. Мартин проснулся в шесть часов и валялся в постели, мысленно разрываясь между счастливым предвкушением (она будет ждать поздравления и непременно ответит на его звонок) и тревожными сомнениями насчет уместности своего знака внимания (он составил для нее невероятно трудный кроссворд-криптограмму, в котором первая и последняя буквы каждой дефиниции складывались во множественные анаграммы ее полного имени, а решение сводилось к анаграмме строчки из стихотворения Джона Донна «Прощание: запретная грусть»[77]). Этот кроссворд вместе с подарком он загодя передал Роберту, который пообещал отправить его экспресс-почтой. Мартин решил выждать до двух часов дня, а уж потом сделать телефонный звонок. В Амстердаме это три часа: она как раз отобедает и будет пребывать в благодушном субботнем настроении. Он выбрался из постели и принялся за рутинные утренние дела, сравнивая себя с единственным ребенком, ожидающим пробуждения родителей в рождественское утро.

На следующий день погода выдалась мягкая; в такие дни люди со скорбной улыбкой говорят: «Глобальное потепление». Роберт проснулся ни свет ни заря от перезвона церковных колоколов и подумал: «Для пикника в Почтовом парке лучше погоды не бывает».
Собравшись с духом, он поднялся на второй этаж и пригласил близнецов. К полудню он уже приготовил сэндвичи, минеральную воду, яблоки и бутылку «пино бланк» — все это было уложено в старую корзину для пикника, взятую у Джессики и Джеймса. Он решил, что добираться лучше автобусом, отчасти чтобы избавить Валентину от лишнего спуска в метро, а отчасти чтобы познакомить близнецов с автобусными маршрутами. К тому времени, как они оказались у неприметной калитки, все трое успели проголодаться, а близнецы совсем сбились с толку.

Мартину снилось, что он в метро. Кружит по кольцевой, а в вагоне все места развернуты лицом к проходу. Сперва он ехал в одиночестве, а потом в вагон набилось полно народу, и он поймал себя на том, что изучает свои колени, чтобы только не таращиться в пах мужчине, которого прижало к нему. Где выходить, он точно не знал, но коль скоро это была кольцевая линия, уехать в неизвестность он не мог, а потому сидел на месте ровно и пытался вспомнить, куда направляется.

— Надо тебе к врачу, — сказала Джулия.
Валентина кивнула и захрипела.
Легко сказать. В том, что касалось Национальной службы здравоохранения, близнецы пребывали в блаженном неведении. Роберт, пытаясь ввести их в курс дела, старался не раздражаться.
— Нельзя просто прийти в поликлинику и требовать, чтобы тебя приняли, — втолковывал он Валентине, когда близнецы подкараулили его на первом этаже. Он держал в руке пачку писем и размахивал ими для пущей убедительности. — Нужно выяснить, кто из врачей общей практики принимает первичных пациентов, дозвониться к нему в приемную и записаться на получение талона. После этого придется заполнить гору бланков и рассказать регистратору обо всех прошлых заболеваниях. Вот тогда, и только тогда, можно будет записаться на прием к врачу.

— У вас нездоровый вид, — сказала Джулия Мартину несколько дней спустя. — Я вам куплю витамины.
— Слышу голос Марики.
— Это хорошо или плохо?
Они сидели у Мартина в кабинете. День клонился к вечеру; Валентина ушла с Робертом на кладбище, и Джулия, как заблудшая овечка, притащилась к Мартину, громко жалуясь, что все ее бросили, и втайне рассчитывая посмотреть с ним телевизор. Оказалось, у Мартина срочное дело; она маячила рядом, изнывала от скуки, но не теряла надежды.

День рождения Роберта оказался безоблачным и даже целительным. Накануне он лег спать в разумное время и с рассветом вскочил с постели в необычно радостном нетерпении. «Да-да-да, да-да-да, бла-бла-бла, бла-бла-бла, С ДНЕМ РОЖ-ДЕ-НИ-Я…» — распевал он, принимая душ, а потом позавтракал яйцом в мешочек и ломтиком тоста. Утро он провел восхитительно — перерабатывал главу диссертации, посвященную Стивену Гири, архитектору Хайгейтского кладбища. В контору он явился до полудня и вместе с Джеймсом рылся в архиве до двух часов, пока не пришло время экскурсии. Казалось, его приветствовали все знакомые памятники: «Когда-нибудь пробьет и твой час, но только не сегодня». Вернувшись в контору, он обнаружил, что в нижнем офисе никого нет, кроме директора кладбища Найджела и какой-то молодой четы — они обсуждали организацию похорон младенца. Роберт, поспешно ретировавшись, поднялся наверх.

Элспет занималась пылью. У нее не укладывалось в голове, почему она так поздно оценила возможности этой субстанции. Легкая, подвластная ее скромным силам, пыль представляла собой идеальный канал общения.
Когда близнецы впервые оказались у нее в квартире, Джулия машинально провела пальцем по крышке рояля, оставив на гладкой поверхности узкую полоску. Блестящий след действовал Элспет на нервы, и теперь она с усердием принялась возвращать пылинки на место, чтобы заровнять этот бездумный укор; тут-то ее и осенило, что перед ней настоящая tabula rasa.[88] Пыль была рупором, способным усилить ее отчаянный зов. Элспет настолько разволновалась, что уплыла к себе в ящик и стала обдумывать новые возможности.

Час был совсем ранний; Валентина, как это нередко бывало, проснулась раньше Джулии. Осторожно высвободившись из объятий сестры, она села в постели. Сквозь неплотно задернутые шторы проникал бледный, рассеянный свет. В спальне что-то шевельнулось. Валентина спросонья не сразу поняла, что к чему. Она подумала, что это Котенок, но Котенок спал у нее под боком на кровати. Приглядевшись, Валентина заметила, что с приоконного дивана поднимается плотное облачко, и тут до нее дошло: она сумела разглядеть Элспет.

Мартин извелся от зубной боли. Зуб ныл уже несколько дней. Теперь боль накатила, как паровоз, и все мысли были только об этом. Стоя перед зеркалом в ванной, Мартин запрокидывал голову, разевал рот и напрягал зрение, чтобы разглядеть виновника своих мучений, а в результате не удержался на ногах, упал на спину и зашиб голень о ванну. Он сдался и принял пару таблеток кодеина, которые доктор в свое время прописал Марике, когда нашел у нее смещение диска. После этого Мартин снова лег в постель.
В то же утро, ближе к полудню, раздался телефонный звонок. Поскольку телефон стоял на кровати, Мартину показалось, что дребезжание исходит от зуба — боль раздирала его изнутри. На самом деле это звонила Марика.

Сбившись с дороги, люди ведут себя двояко. Одни паникуют, и обычно с Валентиной бывало именно так. Другие смиряются с фактом и ждут, чтобы неизвестность сама подсказала им путь. Джулия была сама не своя до таких приключений; оказавшись в Лондоне, она искала их, где только можно. Если хочешь заблудиться, лучшего места, чем Лондон, не придумать. Извилистые улицы через каждые два-три квартала меняют названия, сходятся и расходятся, заманивают в тупик и внезапно выходят на площадь.

Валентина и Элспет играли с Котенком Смерти. Выглядело это так: Валентина сидела на полу в коридоре, возле прихожей. Перед ней стояло ведерко, полное шариков для настольного тенниса, обнаруженных в чулане. («Для чего они тебе, Элспет?» — спросила она, но Элспет только пожала плечами.) Элспет стояла в другом конце коридора. Котенку, как всегда, ее местонахождение было неведомо, а потому, когда Валентина бросала шарик, он уверенно бросался следом и в полной растерянности наблюдал, как в самый последний момент шарик по воле Элспет ускользал у него из-под носа в самом неожиданном направлении. Вскоре Котенок входил в раж и как бешеный кидался на белые шарики, которые, казалось, жили своим умом: то взмывали вверх, то вдруг устремлялись в обратную сторону. Элспет преграждала Котенку путь, и он пробегал сквозь нее, приятно щекоча фантомную кожу и такой же скелет. Она ложилась на пол и пропускала сквозь себя шарики, а Котенок метался за ними из стороны в сторону.

Как-то в ясный майский день Роберт сидел за письменным столом, пытаясь выжать из себя хоть строчку. Он работал над главой, посвященной романистке миссис Генри (Эллен) Вуд. По его мнению, миссис Вуд была порядочной занудой. Он заставил себя перечитать «Ист-Линн», во всех подробностях изучил ее личную жизнь, но так и не сумел разжечь в себе хоть искорку интереса.
Во время экскурсий он всегда игнорировал миссис Вуд. Ее место было между Адамом Вортом и Джорджем Вумвеллом — не только по алфавиту, но и по плану захоронений; с его точки зрения, она была недостойна такой яркой, лихой компании. Роберт изгрыз ручку, пытаясь решить, нельзя ли выбросить ее из диссертации. Нет, не получалось. В принципе, можно было бы акцентировать ее смерть, но и тут она подкачала: умерла от банального бронхита. Чертова баба.

Валентина привезла с собой в Лондон швейную машинку, но ни разу к ней не притронулась. Машинка немым укором стояла в гостевой комнате, а потом стала являться Валентине во сне, несчастная и потерянная, как некормленая собачонка.
Зайдя в гостевую комнату, Валентина остановилась перед машинкой. «Если я хочу этим заниматься, значит, надо заниматься». Она уже посмотрела в интернете, где учат на дизайнеров модной одежды. Для зачисления требовалось представить свои работы. О том, чтобы поступить в колледж, она не заикалась больше месяца. «Подам заявление и, если выдержу конкурс, пойду учиться — вот и все». Валентина открыла швейную машинку. Сходила в столовую, притащила стул; нашла чемодан с отрезами ткани и вывернула содержимое на кровать. Когда она брала в руки один кусок материи за другим, разворачивала, разглаживала и снова складывала, все ее мысли были об Эди. У Джулии на кройку и шитье не хватало терпения — она так ничему и не научилась.

Наутро Валентина стала смотреть, как читает Элспет. Накануне она оставила на ковре в гостиной штук шесть старых книжек в бумажном переплете, открытых на заломленных страницах. Прочитав один разворот, Элспет переходила к следующей книге и так далее. Ее любимые романы (такие как «Миддлмарч», «Эмма», «Молитва об Оуэне Мини»[99]) перемежались с историями о привидениях («Поворот винта» плюс какие-то вещи М. Р. Джеймса[100] и Эдгара По) — таким способом она рассчитывала узнать побольше о жизни духов. Результаты ее слегка разочаровали. Освоив все открытые развороты, она возвращалась к первой книге и с усилием переворачивала страницу. Так же поступала она и с остальными. Валентине было видно Элспет лишь частично: голова, плечи, руки проступали вполне отчетливо, а надетый на ней джемпер растворялся где-то в районе грудной клетки. Над книгами она проплывала вверх ногами; будь все ее тело на виду, можно было бы подумать, что она свисает с потолка. Будь у нее кровь, та бы вся прилила к голове. Но в теперешнем виде Элспет чувствовала себя вполне комфортно.

Устроившись на заднем дворике, Валентина пила чай. Было хмурое майское утро; даже она редко поднималась в такую рань. Каменный выступ, на котором сидела Валентина, подернулся мхом; оставшийся от Элспет теплый стеганый халат не спасал от сырости. Сбросив шлепанцы, Валентина поставила ступни на скамью и опустила подбородок на коленки.
Элспет наблюдала за ней с приоконного дивана.

Котенок Смерти спал у Валентины на подушке. В комнату проникали косые лучи послеполуденного солнца: они ложились на ковер, на край постели, но не дотягивались до Котенка. Весь белый, он почти сливался с наволочкой: как на картинке — белый медвежонок в пургу, подумала Элспет. Она выбрала себе место на солнце и, пропуская сквозь себя теплые лучи, наблюдала за спящим Котенком. Я по твою душу. Элспет была подавлена. Могла ли она вообразить, что когда-нибудь станет убивать спящее пушисто-белое создание? Но теперь оказалось, что она как раз из тех, кто перед этим не останавливается. Не бойся, кошечка. Я сразу же тебя оживлю. Элспет на пробу потянулась к Котенку, но тот не шелохнулся. Она почесала мягкое кошачье брюшко. Как же у меня тогда получилось?

Котенка обнаружила Джулия. Никогда прежде она не сталкивалась со смертью, и ее первая мысль была о Валентине: может, кошечка еще чудом проснется, может, Валентина ничего не узнает. Но Валентина не убивалась. «Ох», — только и сказала она, выслушав Джулию.
В чулане Джулия нашла деревянный ящичек с откидной крышкой. Когда-то в нем хранили столовое серебро, но теперь об этом напоминали только пустые отсеки, обитые бледно-зеленым бархатом. Родителям Эди и Элспет кто-то подарил серебряные приборы на свадьбу. Но в девяносто шестом их квартиру обокрали. У Джулии мелькнуло недоумение: зачем хранить пустой ящик, утративший свое назначение? Она перенесла его в спальню и поставила рядом с кошачьим тельцем.

Воскресным вечером, после закрытия кладбища, Джессика и Роберт сидели в компании Джеймса на террасе, выходящей в сад позади дома Бейтсов. День выдался безумный — в ясную июньскую погоду туристы валили толпами, а гиды в большинстве своем разъехались на отдых; Роберту и Филу пришлось выдворять из Восточного некрополя пару здоровенных и весьма агрессивных режиссеров вместе с их актерами; какие-то люди прибыли из Манчестера и пожелали немедленно узнать местонахождение бабушкиной могилы. Только сейчас Бейтсы и Роберт смогли перевести дух и расслабиться, потягивая виски.
— Видимо, надо повесить на ворота еще одно объявление, — сказал Джеймс. — «Трудоемкие запросы о местонахождении родственных могил выполняются только при наличии свободного времени у персонала».

Валентина и Элспет часами обсуждали подробности своего плана. Все должно было выглядеть естественно, как бы само собой. Элспет придумала способ, как Валентине получить наличные с их совместного с Джулией счета; эту сумму можно будет растянуть на год, а то и на два, при условии что Валентина не станет транжирить и денег не хватятся до окончания похорон. Валентина нашла в квартире несколько книг по анатомии и открыла их для Элспет на полу гостевой спальни. Для них обеих это стало почти игрой: предугадать все мыслимые трудности, усыпить бдительность Роберта, не вызвать подозрений у Джулии.

Роберту снилось, что на Хайгейтском кладбище наступил День воскрешения.
Он стоял на верхней ступени, у захоронения извозчика Джеймса Селби. Тот сидел на своей могильной плите, не обращая внимания на тяжелую цепь, тянувшуюся через его грудь от одного углового столбика могилы к другому. Селби курил трубку, нервно постукивая ногой в ботинке о землю.

Зазвонил телефон. Эди протянула руку и приложила трубку к уху, но не спешила отвечать. Она лежала, свернувшись клубком, на своей стороне кровати; было почти девять утра. Джек давно ушел на работу.
— Мам?

Почти рассвело. Джессика стояла у окна в помещении кладбищенского архива и смотрела во внутренний двор перед Колоннадой. В хранилище было темно. Большую часть ночи она пролежала без сна, переживая из-за письма, которое написала одному из управляющих кладбищем. В конце концов она встала и, черкнув Джеймсу записку, отправилась в архив, чтобы внести исправления в текст письма, но при том, что у нее в голове крутились отдельные фразы, способные убедить управляющего пойти навстречу ее просьбе, ей никак не удавалось логично выстроить свои доводы. Джессика облокотилась на подоконник, сцепив перед собой пальцы и выставив локти в стороны. В предрассветных сумерках над Колоннадой темнели расплывчатые очертания деревьев и надгробий. Внутренний двор напомнил ей пустую сцену. «Так много надо сделать, — думала она. — И никто не понимает, сколько уже сделано. Каждый булыжник этого двора уложен нашими руками…»

Мартина как заколодило. Весь день он бился над криптографическим кроссвордом, посвященным трехсотлетию Карла Линнея,[113] но изящных определений подобрать не удавалось, а потому все сделанное казалось низкопробным и примитивным. Он встал и потянулся.
Тут раздался стук в дверь. Мартин отозвался:
— Да? — и обернулся. — А, Джулия. Заходи.

По прошествии времени Роберт подумал, что это было похоже на балет.
— Ты готова? — спросил он.
Элспет не хотела, чтобы Валентина соглашалась. Она была бы рада остановить это мгновение — до того, как осуществится задуманное, до искушения, до катастрофы, до своих вынужденных действий

В день похорон Роберт стоял у двери Мартина в восемь утра, заваленный рассыпавшимися газетами. Он попытался сложить их в пачки, но оставил эту затею, когда появился Мартин.
— Входи.
Они прошли через квартиру на кухню. Роберт сел за стол, а Мартин включил электрический чайник. Мартин приятно удивил Роберта: он выглядел вполне вменяемым и каким-то домашним — по контрасту с тем, что происходило внизу. «Если Мартин здесь — самый нормальный, то это конец света».

Джулия проснулась еще до рассвета. Мартин, свернувшись клубочком, спал к ней спиной. Она тихонько встала, сходила в туалет, оделась. Выскользнув из квартиры, спустилась вниз, сбросила одежду, натянула ночную рубашку. Легла в свою постель и уставилась в потолок. Через некоторое время она поднялась и пошла в душ.
Элспет проснулась в постели Роберта. Она протянула руку, но его уже рядом не было. На его месте лежала записка: «Куплю что-нибудь к завтраку. Скоро буду. Р.»

Эди и Джек провели в Лондоне две недели. Каждый день они появлялись в «Вотреверсе» еще до завтрака и увозили Джулию в гости к старым знакомым или в поездку по Лондону, каким Эди помнила его в ранней юности, на заре банковской карьеры Джека, во времена их романа. Джулия была признательна, что ее хоть чем-то занимают, хотя темп казался ей нарочито быстрым, и были моменты, когда она перехватывала удивленный взгляд отца, адресованный матери, как будто истории, которые та рассказывала, не совсем совпадали с его воспоминаниями.

Джулия проснулась поздно, разбитая от мучивших ее кошмаров. Пару дней назад Эди и Джек неохотно уехали домой в Лейк-Форест. Их отъезд Джулия восприняла с облегчением, но сейчас в квартире было удручающе тихо; казалось, «Вотреверс» опустел. Было воскресенье, так что она натянула на себя вчерашнюю одежду (то есть ту, в которой ходила и позавчера, и три дня назад) и вышла в угловой киоск у автобусной остановки, чтобы купить «Обсервер». Вернувшись, она обнаружила большой мотоцикл, перегородивший подход к воротам. Джулия раздраженно пробралась мимо него. Она прошагала к крыльцу и вошла в дом, не догадываясь, что за ней наблюдают.

На первых порах Валентина была почти ничем и почти ничего не знала. Ей было холодно. Она бесцельно слонялась по квартире, с нетерпением ожидая неизвестно чего.

Глазея на витрины, Джулия шла по Лонг-Эйкр. Был солнечный январский день, суббота; Джулия проснулась с острым желанием выйти на люди, прошвырнуться по магазинам, купить подарок Тео или что-нибудь симпатичное для себя, чтобы прилично выглядеть, когда поедет к нему на выходные. Но в тот день Джулия надела неглаженые джинсы и толстовку, а сверху накинула пальто Элспет. Она чувствовала себя слишком тощей, словно ее тело не могло заполнить одежду. Джулия, как космонавт, переставляла ноги в дутых сапогах-луноходах. Она завернула в небольшой магазинчик «Нилс-ярд», изобилующий всякими розовыми вещицами: высокими кроссовками, боа из перьев, виниловыми мини-юбками. «Мышка бы точно потеряла тут голову», — подумала она. Джулия представила себя и Валентину в пушистых свитерах из ангоры и неоновых зеленых чулках в сеточку. В примерочной она приложила к себе свитер, но отражение получилось непривлекательным; девчонка, выглядывающая из зеркала, смахивала на Валентину, больную гриппом. Джулия отвернулась и повесила свитер обратно, даже не примеряя.

Был первый день весны. Валентина сидела на диванчике у окна, выходившего на Хайгейтское кладбище. Косые лучи утреннего солнца заливали старый голубой ковер, проходя прямо сквозь нее. Птицы кружили над верхушками деревьев, усеянных набухшими почками; Валентина слышала шорох автомобильных колес на парковке у церкви Святого Михаила. Внешний мир сегодня был светлым, чистым и шумным. Валентина грелась на солнышке. Котенок вспрыгнул ей на колени; она гладила белую шерстку и наблюдала за голубями, вьющими гнездо на крыше мавзолея Юлиуса Бира.

Я не смогла бы написать «Соразмерный образ твой»[126] без исключительного великодушия Джин Пейтман, председателя Общества друзей Хайгейтского кладбища. Я не только почерпнула от нее массу ценных сведений об этом кладбище, но и получила возможность поработать там экскурсоводом; она также стала мне близкой подругой и вдохновительницей.

В конце каждой экскурсии по Хайгейтскому кладбищу один из сотрудников стоит у совершенно потрясающих кладбищенских ворот с зеленой пластиковой коробкой для пожертвований, и посетители на выходе обычно опускают туда мелочь. Средства идут на ремонт и восстановление кладбища — расходы на его содержание в 2009 году составили примерно тысячу фунтов стерлингов в день.

«Соразмерный образ мой» — перефразированная цитата из стихотворения Уильяма Блейка «Тигр» («The Tyger»), включенного в цикл «Песни опыта». В тексте романа внимательный читатель найдет множество аллюзий к этому стихотворению:
Тигр, о тигр, светло горящий
В глубине полночной чащи,
Кем задуман огневой
Соразмерный образ твой?
В небесах или глубинах
Тлел огонь очей звериных?
Где таился он века?
Чья нашла его рука?
Что за мастер, полный силы,
Свил твои тугие жилы
И почувствовал меж рук
Сердца первый тяжкий стук?
Что за горн пред ним пылал?
Что за млат тебя ковал?
Кто впервые сжал клещами
Гневный мозг, метавший пламя?
А когда весь купол звездный
Оросился влагой слезной,—
Улыбнулся ль, наконец,
Делу рук своих творец?
Неужели та же сила,
Та же мощная ладонь
И ягненка сотворила,
И тебя, ночной огонь?
Тигр, о тигр, светло горящий
В глубине полночной чащи
Чьей бессмертною рукой
Создан грозный образ твой?

Цит. по: Маршак С. Я. Соб. соч. в 8 т. Т. 3. М.: Художественная литература, 1969.

Как и некоторые другие цитаты, включенные в текст романа, использованная в оригинальном заглавии цитата из Блейка перефразирована: вместо «thy fearful symmetry» (букв. «твоя зловещая соразмерность») автор использует «Her Fearful Symmetry» (букв. «ее зловещая соразмерность»).

Главная: Соразмерный образ мой (Her fearful Symmetry)