Почтамт
Сие представлено как художественное произведение
и никому не посвящается.
Почтамт Соединенных Штатов Лос-Анжелес, Калифорния
Отдел Почтмейстера 1 января 1970 г.
Меморандум 742 Все началось как ошибка.
Стояло Рождество, и от алкаша, жившего на горке, который проделывал это каждый год, я узнал, что они берут чуть ли не всех подряд, поэтому и пошел. И не успел глазом моргнуть, как понял: у меня на горбу кожаный мешок, и я тащу его в свое удовольствие. Вот так работенка, подумал я. Семечки! Дают всего квартал или два, и если удается их закончить, штатный почтальон даст разнести еще один, или, может, вернешься, и в сортировке дадут еще – никакой спешки, распихиваешь себе поздравительные открытки по ящикам. Поэтому я пошел на экзамен, сдал его, пошел на медкомиссию, прошел ее, и вот я – подменный доставщик. Начиналось легко. Меня отправили на участок в Западный Эйвон, и все было совсем как на Рождество, только без траха. Каждый день я ждал, что меня трахнут, но меня не трахали. Суперинтендант же был нормальный, и каждый день я гулял, обходя квартал то здесь, то там. У меня даже формы не было, одна кепка. Я носил обычную одежду. Так как мы с моей Бетти киряли, на одежду едва ли оставалось. Сами сменщики делали Джонстона возможным, поскольку повиновались его невозможным приказам. Я не понимал, как подобному монстру позволено занимать такую должность. Штатным было до лампочки, профсоюзный деятель никуда не годился, поэтому я накропал тридцатистраничный рапорт в один из выходных, отправил копию Джонстону, а вторую взял с собой в Федеральное Здание. Клерк велел мне обождать. Я ждал, ждал, ждал. Я ждал час и тридцать минут, затем меня ввели, и я увидел маленького седого человечка с глазами, как сигаретный пепел. Когда Джонстон увидел меня на следующее утро в 5, то крутнулся на кресле – лицо и рубашка у него были одного цвета. Но ничего не сказал. По барабану. До 2 часов ночи я кирял и трахался с Бетти. Я откинулся на стену и закрыл глаза. Но на следующее утро произошло то же самое.
– Это все, Чинаски. Сегодня для тебя ничего нет.
Так продолжалось неделю. Я сидел там каждое утро с 5 до 7, и мне не платили.
Мое имя даже вычеркнули из ночной сортировки. Забыл, когда начинал. В шесть или 7 вечера. Где-то около.
Я садился с кучкой писем, брал карту улиц, прикидывал пробежку – и только.
Легко и просто. Все водители тратили гораздо больше времени, чем необходимо, на то, чтобы продумать свои маршруты, и я тоже не высовывался. Уходил, когда уходили остальные, и возвращался вместе со всеми. – Чинаски! Берешь маршрут 539!
Самый херовый на участке. Многоквартирные дома с ящиками, где имена соскоблили, или же их никогда не было вообще, под крошечными лампочками в темных вестибюлях. На лестницах стояли старухи, они встречались тебе по всей улице, задавая один и тот же вопрос, как один человек с одним голосом:
– Почтальон, у вас для меня почта есть? Была и еще одна немецкая овчарка. Стояло жаркое лето, и она ВЫНЕСЛАСЬ со двора и ПРЫГНУЛА в воздух. Зубы ее щелкнули, едва не прокусив мне кадык.
– О БОЖЕ! – заверещал я, – ОХ ГОСПОДИ БОЖЕ МОЙ! УБИВАЮТ! УБИВАЮТ! ПОМОГИТЕ! УБИВАЮТ!
Тварь развернулась и прыгнула снова. Я хорошенько впаял ей по морде мешком для почты прямо в воздухе, письма и журналы разлетелись. Тварь готовилась к прыжку еще раз, когда вышли двое парней, хозяева, и оттащили ее. Пока она смотрела на меня и рычала, я нагнулся и собрал письма и журналы, которые следовало вновь разложить по порядку на крылечке соседнего дома. На каждом маршруте были свои ловушки, и только штатные доставщики о них знали. Каждый день возникало что-то дьявольски новое, и ты всегда был готов к изнасилованию, убийству, собакам или какого-либо рода безумию. Штатные своих маленьких секретов не выдавали. Это было их единственным преимуществом – если не считать того, что свои маршруты они знали наизусть. Сплошной банзай для новичка, особенно такого, кто киряет допоздна, ложится в 2, встает в полпятого, ночь напролет трахается и орет песни, – и ему все сходит с рук, ну, почти… Начался сезон дождей. Большая часть моих денег уходила на пойло, поэтому в башмаках подметки продырявились, а плащ был старым и рваным. Под любым мало-мальским ливнем меня изрядно мочило – я имею в виду мочило до костей: аж трусы с чулками разбухали. Штатные доставщики начинали бюллетенить – они бюллетенили на участках по всему городу, поэтому работы было полно каждый день и на Окфордском Участке, и везде. Даже сменщики сказывались больными. Я бюллетень не брал, поскольку слишком уставал, чтобы соображать, как надо. Именно в то утро меня отправили на Участок Уэнтли. В самом разгаре был один из таких пятидневных ливней, когда вода хлещет одной непрерывной стеной, и весь город задирает лапки, вс задирает лапки кверху, канализация не успевает глотать воду так быстро, и та захлестывает тротуары, а в некоторых районах – газоны и даже дома. Но потом дождь пошел снова. Булыжник послал меня на так называемую Воскресную Выемку, и если вы думаете, что это как-то связано с церковью, то не стоит. Берешь грузовик в Западном Гараже и планшет. На планшете написано, какие улицы, во сколько там нужно быть и как проехать к следующему ящику для выемки. Любимым доставщиком у Булыжника был Мэттью Бэттлз. Бэттлз никогда не приходил на работу в мятой рубашке. Фактически, все, что он носил, было новеньким, выглядело новеньким. Ботинки, рубашка, брюки, кепка. Башмаки его сияли по-настоящему, вся одежда, казалось, ни разу не бывала в стирке. Как только рубашка или пара штанов хоть чуточку пачкались, он их выбрасывал. Голоса у людей были одинаковы: куда бы ни носил почту, слышал одно и то же снова и снова.
– Опоздали, правда?
– А где постоянный почтальон?
– Привет, Дядя Сэм! Снова я попал на новый маршрут. Булыжник всегда ставил меня на трудные, но время от времени, в связи с обстоятельствами вещей, он был вынужден давать мне маршруты менее убийственные. Номер 511 шебуршился довольно славно, и там я даже начал подумывать об обеде опять – об обеде, который никогда не наступал. Я опять был с похмелья, опять установилась жара – всю неделю 100 градусов.
Каждую ночь происходило пьянство, а с раннего утра и каждый день – Булыжник и невозможность всего.
Некоторые парни носили африканские шлемы от солнца и темные очки, а я – я был примерно одинаков, дождь ли, солнце: в драной одежде, а башмаки настолько древние, что гвозди постоянно впивались мне в подошвы. В ботинки я подкладывал кусочки картона. Но помогало это лишь временно – скоро гвозди снова вгрызались мне в пятки. Как-то ранним утром я раскладывал почту рядом с Д.Г. Так его все и называли:
Д.Г. На самом деле, его звали Джордж Грин. Но уже очень много лет его звали просто Д.Г., и некоторое время спустя он стал похож на Д.Г. Он работал почтальоном с двадцати лет, а сейчас ему было под семьдесят. Голоса у него уже не было. Он не разговаривал. Он кряхтел. Но даже когда он кряхтел, произносил он немного. Его и не любили, и не презирали. Он просто был. Все лицо его изрыли морщины: странные овраги и курганы непривлекательной плоти. Никакого света оно не излучало. Просто задубевший старикан, делающий свое дело: Д.Г. Глаза как пустые комочки глины, оброненные в глазницы. Самое лучшее, если о нем не думал и не смотрел на него. Через три года меня сделали штатным. Это означало оплаченные праздники (подменным за праздники не платили) и 40-часовую неделю с двумя выходными. Булыжник также вынужден был поставить меня помогать на пяти разных маршрутах. Вот и все, что мне придется носить – пять разных маршрутов. Со временем я неплохо их выучу, плюс короткие пути и ловушки на каждом. С каждым днем будет все легче и легче. Я смогу выработать в себе этот уютный внешний вид. Тем временем дела шли. У меня случилась длинная цепочка удач на скачках. Я начал там себя уверенно чувствовать. Каждый день нацеливался на определенную прибыль, где-то от пятнадцати до сорока баксов. Слишком многого не просил. Если не выигрывал рано, ставил еще чуть-чуть, столько, что если бы лошадь пришла, еще оставался запас прибыли. Я возвращался домой, день за днем, в выигрыше, показывая Бетти большой палец еще с улицы. Не успел я опомниться, как у меня на коленях сидела молоденькая девчонка из Техаса. Не буду вдаваться в подробности, как мы с ней познакомились. Короче, она возникла. Ей было 23, мне – 36. Ее отец по-настоящему меня терпеть не мог. Он думал, что мне нужны его деньги. Не нужны мне были его проклятые деньги. Мне даже его проклятая драгоценная доченька не нужна была.
Единственный раз я видел его, когда он вошел к нам в спальню как-то утром, часов около 10. Мы с Джойс лежали в постели, отдыхали. К счастью, мы только что закончили.
Я выглянул из-под простыни. И тут не смог сдержаться. Я ему улыбнулся и мощно подмигнул. Потом Джойс захотелось вернуться в город. Несмотря на все недостатки, этот городишко, со стрижками или без, убирал городскую жизнь. Там было тихо. У нас был собственный дом. Кормила меня Джойс хорошо. Много мяса. Богатого, хорошего, отлично приготовленного мяса. За эту сучку одно могу сказать: готовить она умела. Она готовила лучше любой другой бабы, что я знал. Еда полезна для нервов и состояния духа. Мужество происходит из живота, а все остальное – от отчаянья. Поэтому дедуля выписал Джойс большой чек и вот они мы какие. Сняли домик на холме, и тут Джойс взбрела в голову эта дурацкая морализаторская мысль.
– Нам обоим нужно найти работу, – сказала она, – чтоб доказать им, что нам их деньги на фиг не нужны. Чтоб доказать, что мы самостоятельны. В том домике на холме жила смерть. Я понял это, как только вышел через сетчатую дверь на задний двор. На меня обрушился зудящий, звенящий, воющий грохот: 10000 мух поднялись в воздух одновременно. Такие мухи живут на всех задних дворах – там растет высокая зеленая трава, и они в ней гнезда вьют, они ее обожают. Затем я начал возвращаться домой несчастным.
– В чем дело, Хэнк?
Приходилось каждый вечер напиваться. Как-то днем я встретил на улице одного пьянчугу. Я его знал и раньше – в те дни, когда мы с Бетти бары обходили один за другим. Он мне рассказал, что работает почтовым клерком, и что это не работа, а пшик. Нас собралась целая банда. Человек 150 или 200. Надо было заполнить скучные бумаги. Затем все встали лицом к флагу. Присягу принимал тот же парень, что и раньше.
Приняв у нас присягу, он сказал: Сопровождающий провел нас по всему зданию. Нас было так много, что всех пришлось поделить на группы. Мы ездили на лифте по очереди. Нам показали столовую для служащих, подвалы, всю эту скукотищу. Через девять или десять часов людей морил сон, и они падали в свои ящики, умудряясь схватиться за что-то и не рухнуть туда совсем. Мы раскладывали зонированную почту. Если на письме стояло зона 28, ты совал его в дырку под номером 28. Просто. Затем надзиратель перевел нас на новый проход. Мы уже 10 часов проработали.
– Прежде, чем начнете, – сказал суп, – я хочу вам кое-что сказать. Каждый поднос этого типа почты должен быть рассортирован за 23 минуты. Таков производственный график. А теперь, ради удовольствия, давайте посмотрим, сможете ли вы уложиться в производственный график! Итак, раз, два, три… ВПЕРЕД! В 3:30 утра мои 12 часов истекли. В то время они не платили подменным за время полностью и половину за сверхурочные. Ты получал как за одно время. А брали тебя как временного подменного клерка с неограниченным сроком. А тем временем рядом по-прежнему была Джойс со своей геранью и парой миллионов, если я протяну еще хоть немного. Джойс, мухи и герань. Я работал в ночную смену, 12 часов, а она мацала меня днем, пытаясь заставить исполнять супружеский долг. Сплю я, как вдруг просыпаюсь от того, что меня ее рука поглаживает. Тогда приходилось это делать. Бедняжка совсем спятила. Я полудремал в кресле, дожидаясь еды.
Потом встал налить себе стакан воды и, заходя на кухню, увидел, как Пикассо подошел к Джойс и лизнул ее в лодыжку. Я шел босиком, и она меня не слышала. На ней были высокие каблуки. Она взглянула на него и на лице ее вспыхнула чистая местечковая ненависть, раскаленная добела. Она изо всех сил пнула его в бок острым носком туфли. Бедняга лишь забегал маленькими кругами, скауча. Моча закапала из его пузыря. А я зашел за стаканом воды. Стакан я держал в руке и, не успев налить воды, швырнул им в буфет слева от раковины. Осколки разлетелись повсюду. У Джойс было время прикрыть лицо руками. Плевать. Я взял собачку на руки и вышел. Сел в кресло и стал гладить маленького засранца. Он посмотрел на меня снизу, язык вывалился из пасти, и он лизнул меня в запястье. Хвост его вилял и бился, как рыбка, умирающая в мешке. После ужина или обеда, или что еще я там ел – с моими безумными 12-часовыми сменами я уже не был уверен, что есть что, – я сказал:
– Послушай, крошка, прости, конечно, но неужели ты не понимаешь, что это работа сводит меня с ума? Слушай, давай все бросим. Давай просто валяться на кровати, заниматься любовью, ходить гулять и разговоры разговаривать. Давай сходим в зоопарк. На зверюшек посмотрим. Давай съездим посмотрим на океан. 45 минут всего от нас ехать. Пошли посражаемся на игральных автоматах. Поехали на скачки, в Художественный Музей, на бокс. Давай заведем друзей. Давай смеяться. Каждый вечер, перед тем, как мне уходить на смену, Джойс раскладывала для меня на постели одежду. Все было самым дорогим, что только можно купить за деньги. Я никогда не надевал одни и те же брюки, одну и ту же рубашку, одни и те же ботинки два раза подряд. У меня были десятки разных нарядов. Я надевал все, что бы она для меня ни выложила. Совсем как мама, бывало. У них была такая штука, которая называлась Тренировочным Классом, поэтому как бы то ни было, но каждую ночь нам можно было не распихивать почту минут по 30.
Здоровый итальяно вознесся на трибуну растолковать нам все, как есть. На следующую ночь, когда нашу группу переводили из главного корпуса в учебный, я остановился поговорить с Гасом, старым газетчиком. Гас некогда был третьим претендентом на звание чемпиона во втором полусреднем весе, но чемпионства так и не увидел. Он замахивался слева, а, как вы хорошо знаете, никому не в кайф драться с левшой – мальчика нужно с самого начала переучивать. Наши 30 минут теперь были посвящены плановой тренировке. Каждому раздали по колоде карт, чтобы мы учились рассовывать их по своим ящикам. Чтобы сдать план, требовалось рассортировать 100 карт за восемь минут или меньше, по крайней мере, с 95 процентами аккуратности. Сдавать разрешалось три раза, и если заваливался в третий, то разрешали уйти. Я имею в виду, тебя увольняли. Джойс нашла себе работу в круге, и не где-нибудь, а в Полицейском Департаменте округа. Я живу с ментовкой! Но, по крайней мере, работа была дневной, что давало мне немного передохнуть от этих ее ласковых рук. Если не считать того, что Джойс купила двух попугаев, и чертовы твари не разговаривали – они денно и нощно чирикали. Ментовкой она на самом деле не была, она была клерком-ментовкой. И как-то начала приходить домой и рассказывать мне про парня, который носил лиловую булавку для галстука и был настоящим джентльменом. Наконец, мне дали выходной, и знаете, что я сделал? Я встал пораньше, пока Джойс не вернулась, и пошел на рынок немного подзатариться, и может быть, я спятил. Я прошел рынок насквозь и вместо того, чтобы купить славный красный бифштекс или даже кусок курицы для жарки, знаете, что я сделал? Я выкинул два очка и зашел в восточную секцию, где начал набивать корзинку осьминогами, водяными пауками, улитками, морской капустой и так далее. Кассир странно на меня посмотрел и стал выбивать чек. Это случилось примерно неделю спустя, около 7 утра. Мне обломился еще один выходной, и после двойной смены я прижимался к заднице Джойс, к ее жопке, спал, поистине спал, как вдруг затренькал дверной звонок, я встал и пошел открывать эту дрянь.
Там стоял маленький человечек при галстуке. Он сунул мне в руку какие-то бумаги и убежал. Я не стал оспаривать развод, не пошел в суд. Джойс отдала мне машину. Водить она не умела. Все, что я потерял, – это три или четыре миллиона. Но у меня по-прежнему оставался почтамт.
Бетти я встретил на улице.
– Я видела тебя с этой сукой некоторое время назад. Она не твоего типа баба. Я позвонил Джойс.
– Как получается с Лиловой Булавкой?
– Я ничего не могу понять, – ответила она.
– Что он сделал, когда ты сказала ему, что развелась? Потом меня вызвали в отдел кадров в старое Федеральное Здание. Продержали в приемной обычные 45 минут или полтора часа. Однажды ночью меня перевели на табурет рядом с Бучнером. Он почту не рассовывал. Он просто сидел. И трепался.
Вошла молоденькая девчонка и села в конце прохода. Я услышал Бучнера:
– Ага, пиздявочка! Хочешь моего хуя себе в пизду, правда? Вот чего ты хочешь, мокрощелка, правда?
Я продолжал распихивать почту. Мимо прошел суп. Бучнер сказал: Так и шло – 12 часов в ночь, плюс надзиратели, плюс клерки, плюс тот факт, что в этой банке с плотью нечем было дышать, плюс черствая печеная еда в неприбыльном кафетерии.
Плюс ГМ1. Городской Микрорайон 1. Этот мой план участка был семечками по сравнению с Городским Микрорайоном 1. Который содержал примерно одну треть всех городских улиц, а также как они разбивались на зоны по номерам. Я жил в одном из крупнейших городов в Штатах. А там улиц много. После него был ГМ2. И ГМ 3. Я понял, что единственное время для занятий у меня – перед сном. Я всегда слишком уставал, чтобы готовить и есть завтрак, поэтому выходил и покупал высокую упаковку пива, ставил на стул рядом с кроватью, отдирал с банки крышку, хорошенько прикладывался и открывал листок с планом. К тому времени, как я приступал к третьей банке, лист выпадал у меня из рук. Больше в себя уже не введешь. Затем я допивал остаток пива, сидя на постели и уставившись на стены. С последней банкой я засыпал. А когда просыпался, времени оставалось ровно на туалет, ванну, еду – и пора ехать обратно. Работая на Участке Дорси, я слышал, как некоторые старики подкалывают Большого Папу Грейстона по части того, как ему пришлось купить себе магнитофон, чтобы выучить свои планы. Большой Папа начитал разбивку планов на пленку, прокручивал и слушал. Большого Папу называли Большим Папой по вполне очевидным причинам. Он трех теток в больницу отправил с этой штукой. Теперь нашел себе круглоглазую. Педика по фамилии Картер. Он Картера чуть не надвое раскурочил. Потом нас осталось всего шесть или семь. Остальным ГМ1 оказался не под силу.
– Как у тебя с планом продвигается, Чинаски? – спрашивали меня.
– Без особых хлопот, – отвечал я. На Рождество пришла Бетти. Она запекла индюшку, и мы выпили. Бетти всегда нравились здоровые новогодние елки. Елка должна быть семи футов в высоту, половину этого в ширину и вся покрыта огоньками, лампочками, блестками, всевозможной парашей. Мы приложились к паре квинт вискача, позанимались любовью, съели индюшку, попили еще. Гвоздь в подставке для елки шатался, а сама подставка была слишком маленькой. Я все время поправлял елку. Бетти растянулась на постели, отрубилась. Я сидел на полу в одних трусах и пил. Потом вытянулся во весь рост. Закрыл глаза. Что-то меня разбудило. Я открыл глаза. Как раз в тот момент, когда громадная елка, вся в горячих лампочках, стала медленно клониться ко мне, а острая звезда на верхушке целила в меня, как кинжал. Я не совсем понял, что это было. Но походило на конец света. Я не мог пошевельнуться. Ветви елки обхватили меня. Я оказался под ней. Лампочки были раскалены докрасна. Похороны были назначены на 10:30 утра, но уже припекало. На мне был дешевый черный костюм, купленный и подогнанный в спешке. Мой первый костюм за много лет.
Я отыскал сына. Мы подъехали в его новом мерседес-бенце. Я вышел на его след по клочку бумаги с адресом его тестя. Два междугородных звонка – и он у меня в руках. К тому времени, как он подъехал, его мать умерла. Она умерла, пока я звонил. Этот парень, Ларри, никогда не вписывался в общество. У него была привычка угонять машины друзей, но в промежутке между друзьями и судьей ему все сходило с рук. Потом его зацапала армия, и ему как-то удалось пролезть в учебную программу, поэтому когда он демобилизовался, то попал на хорошо оплачиваемую работу. Тогда-то он и перестал навещать мать – когда получил хорошую работу. Я поднялся к себе в 409-ю, выпил скотча пополам с водой, вытащил из верхнего ящика немного денег, спустился по лестнице, сел в машину и поехал на бега.
Подъехал как раз к первому заезду, но играть не стал, поскольку не успел прочесть форму. Ви огляделась.
– И что такой парень, как ты, делает в таком месте?
– Об этом меня все девки спрашивают.
– Крысиная дыра у тебя тут.
– Не дает зазнаться. В постели передо мной что-то маячило, но сделать с ним я ничего не мог. Лишь пыхтел, пыхтел и пыхтел. Ви была очень терпелива. Я все старался и колбасил, но выпито было слишком много. Утром я слышал, как она ходит. Она все ходила, ходила и ходила.
Было примерно 10:30. Мне было худо. Я не хотел сталкиваться с ней. Еще пятнадцать минут. Потом свалю. Меня притащили в кабинет советника в одну из задних комнаток второго этажа.
– Ну-ка, посмотрим, как ты выглядишь, Чинаски.
Он оглядел меня.
– Ой! Ты плохо выглядишь. Я лучше таблетку приму.
И, конечно же, он открыл пузырек и проглотил одну. Однажды утром, часов в 10, зазвонил телефон:
– Мистер Чинаски?
Я узнал голос и начал обласкивать себя.
– Умммм, – ответил я. Ладно, я взял план и стал связывать все с сексом и возрастом. Тут этот парень живет в этом доме с тремя бабами. Одну он хлещет ремнем (ее имя – название улицы, а возраст – номер сектора); другую вылизывает (то же), а третью шворит по-старинке (то же). А тут – все эти пидарасы, и одному из них (его зовут Манфред-Авеню) 33 года… и т. д., и т. п. Вскоре после этого меня ввели в штат, что давало мне восемь часов ночной смены, а это гораздо лучше 12-ти, и оплаченный отпуск. Из 150 или 200 человек, что пришли сюда в первый раз, нас осталось только двое. Я начинал в 6.18 вечера, а Дэйв Джэнко приходил на работу только к 10.36, поэтому могло быть и хуже. Уходя в 10.06 на тридцатиминутный обеденный перерыв, я обычно возвращался к тому времени, как он уже приходил. Заходил он и сразу начинал искать табурет рядом с моим. Джэнко, помимо изображения себя великим мыслителем, также разыгрывал из себя великого любовника. По его словам, прекрасные молодые женщины ловили его в вестибюлях, преследовали на улицах. Не давали ему роздыху, бедняге. Но я ни разу не видел, чтобы он заговаривал с женщинами на работе – да и они с ним не разговаривали. Я взял его домой, открыл пиво, залез в постель и приступил.
Начинался он хорошо. О том, как Джэнко жил по маленьким комнатушкам и голодал, пытаясь найти работу. У него не получалось с агентствами по найму. И тут встретил в баре парня – тот показался ему весьма ученым типом, – но этот друг постоянно занимал у него деньги и так никогда и не отдал. Потом я разработал на скачках новую систему. Я снимал там по 3000 долларов за полтора месяца, а ездил всего два-три раза в неделю. Я начал мечтать. Я уже видел маленький домик у моря. Видел себя в хорошей одежде, спокойного, встаю по утрам, сажусь в свою импортную машину, неторопливо и расслабленно еду на бега. Ипподром переехал вниз по побережью на сотню миль или около того. Я продолжал платить за квартиру в городе, садился в машину и ехал. Раз или два в неделю я возвращался в городскую квартиру, смотрел почту, может, оставался переночевать, затем ехал обратно. Каждый вечер происходило примерно одно и то же. Я ездил по побережью, ища, где бы пообедать. Мне нужно было дорогое место, но не слишком людное. У меня на такие места выработался нюх. Определяешь навскидку, снаружи. Не всегда удавалось получить столик с видом на океан, если не хотел ждать. Но океан и луну снаружи все равно видно, и можно поддаться романтике. Позволить себе наслаждаться жизнью. Я всегда просил небольшой салат и большой бифштекс. Официантки вкусно улыбались и стояли очень близко. Я далеко ушел от того парня, что работал на скотобойнях, мотался по всей стране с бандой железнодорожных рабочих, делал на фабрике собачьи бисквиты, спал на скамейках в парках, впахивал за гроши в дюжине городов всего континента. Однажды я сидел в баре между заездами и увидел эту женщину. Господь или кто-то другой все время творит женщин и выбрасывает их на улицу, и у них то задница слишком большая, то сиськи слишком маленькие, а эта вообще ненормальная, а та просто психованная, эта свихнулась на религии, а та гадает на заварке, эта себя не контролирует, когда пердит, а у той не нос, а шнобель, у третьей ноги костлявые… И там было это место. Оно тянулось вдоль моря, оно было выстроено над морем.
Старенькое, но отмечено классом. Мы взяли комнату на первом этаже. Слышно, как внизу шевелится океан, слышно волны, пахнет океаном, чувствуешь, как накатывает и откатывает прилив, накатывает и откатывает. На следующий день мы забрали кое-что из ее пожиток в мотеле. Внутри сидел мелкий темный парень с бородавкой на носу. Выглядел он опасным. После этого деньги как-то растаяли, и вскоре я перестал ездить на бега и сидел в квартире, дожидаясь, когда истекут мои 90 дней отпуска. Нервы были на пределе от всего выпитого и от напряга. Не нова история о том, как бабы спускаются на мужика. Только подумал, что можно передохнуть, глядь – еще одна. Пятницы и субботы у меня были выходными, поэтому по воскресеньям приходилось круче всего. Плюс тот факт, что по воскресеньям меня заставляли приходить на работу в 3.30 дня, вместо обычных 6.18. Фэй была беременна. Но это ее не изменило – на почтамт это тоже никак не повлияло.
Те же самые клерки выполняли всю работу, а разнообразные служащие стояли вокруг и спорили о спорте. Все они были большими черными пижонами, накачанными, как профессиональные борцы. Как только на службу поступал новенький, его швыряли в команду разнообразных служащих. Это не давало им убивать надзирателей. Если надзиратель попадался команде разнообразных служащих, его больше не видели. У меня начались припадки дурноты. Я чувствовал, как они подходят. Ящик передо мною начинал вращаться. Припадки длились около минуты. Я ничего не понимал. Каждое письмо становилось тяжелее и тяжелее. Клерки серели и мертвели на вид. Я начинал соскальзывать с табурета. Ноги меня едва держали. Работа убивала. Парни с участка Дорси не знали моих проблем.
Я входил каждый вечер через задний ход, прятал свитер в подносе и проходил за своей рабочей карточкой.
– Братья и сестры! – говорил я. У Фэй с беременностью все шло нормально. Для старушки она держалась ничего.
Мы сидели дома и ждали. Наконец, время пришло.
– Долго не будет, – сказала она. – Мне не хочется приезжать туда слишком рано.
Я вышел и проверил машину. Вернулся. Подошел мой немецкий врач. Тот, что брал у меня кровь на анализ.
– Поздравляю, – сказал он, пожимая мне руку, – девочка. Девять фунтов, три унции.
– А как мать?
– С матерью все будет в порядке. Обошлось без хлопот. Марина-Луиза – так Фэй назвала ребенка. Вот она, значит, какая – Марина-Луиза Чинаски. В колыбельке возле окна. Разглядывает листву на деревьях и яркие разводы, вихрящиеся по потолку. Потом плачет. Погулять с малышкой, поговорить с малышкой. В лифте наверх я оказался единственным белым. Странно. Они разговаривали о беспорядках, не глядя на меня.
– Боже, – произнес черный как уголь парень, – это действительно что-то. Беспорядки закончились, ребенок успокоился, а я нашел способ избегать Джэнко. Но припадки дурноты упорствовали. Врач выписал мне рецепт на бело-зеленые капсулы либриума, и они немножко помогали. Малышка начала ползать, открывать мир. Марина спала по ночам в одной постели с нами. Марина, Фэй, кошка и я. Кошка тоже спала на кровати. Смотри-ка, думал я, от меня зависят три рта. Как странно. Я сидел рядом и смотрел, как они спят. ДЕПАРТАМЕНТ ПОЧТ
КАСАТЕЛЬНО:
Письмо Предупреждения
КОМУ: Мистеру Генри Чинаски Настоящим департаментом была получена информация, указывающая на то, что Вы были задержаны Департаментом Полиции Лос-Анжелеса 12 марта 1969 года по обвинению в пьянстве. ДЕПАРТАМЕНТ ПОЧТ
КАСАТЕЛЬНО:
Уведомление о Предлагаемых Встречных Мерах Воздействия
КОМУ: Мистеру Генри Чинаски Настоящее служит предварительным уведомлением о том, что в отношении Вас предполагается применить меру отстранения от работы сроком на три (3) дня без сохранения заработной платы или иную соответствующую меру дисциплинарного воздействия. Предполагаемые меры предпринимаются с целью повышения эффективности службы и будут предприняты не позднее 35 календарных дней с момента получения Вами настоящего письма. ДЕПАРТАМЕНТ ПОЧТ
КАСАТЕЛЬНО:
Уведомление о Решении
КОМУ: Мистеру Генри Чинаски Настоящим относим Вас к письму, адресованному Вам и датированному 17-ым апреля 1969 г., в котором предлагалось применить к Вам меру дисциплинарного воздействия в форме отстранения Вас от работы сроком на три дня или иную меру дисциплинарного воздействия на основании выдвинутого против Вас Обвинения №1, приводившегося в упомянутом письме. До сего дня от Вас не поступило никакого ответа на это письмо. По тщательном рассмотрении обвинения было принято решение, что Обвинение №1, подкрепляемое достаточными свидетельствами, остается в силе и служит основанием для Вашего отстранения от работы. В соответствии с вышеизложенным, вы отстраняетесь от работы без сохранения заработной платы сроком на три (3) дня. ДЕПАРТАМЕНТ ПОЧТ
КАСАТЕЛЬНО: Уведомление о Предлагаемых Встречных Мерах Воздействия
КОМУ: Мистеру Генри Чинаски Настоящим предварительно уведомляем Вас, что выдвинуто предложение удалить Вас из Почтовой Службы или предпринять иные соответствующие меры дисциплинарного воздействия. Предполагаемые меры предпринимаются с целью повышения эффективности службы и будут предприняты не позднее 35 календарных дней с момента получения Вами настоящего письма. Я сидел рядом с молоденькой девчонкой, которая не слишком хорошо знала свой план.
– Куда пойдет Роутфорд, 2900? – спросила она меня.
– Попробуй кинуть в 33-й, – посоветовал я.
С нею заговорил надзиратель. Я вошел в кабинет советника. За столом сидел Эдди Бивер. Клерки прозвали его Тощий Бобер. У него была заостренная голова, острый нос, остренький подбородок. Он весь состоял из острых углов. И к тому же сам везде искал их. Но кое-что по-прежнему еще происходило. Один парень спалился на той же самой лестнице, где попался я. Спалился он там с головой, засунутой под юбку какой-то девахе. Затем одна из девиц, работавших в кафетерии пожаловалась, что ей не заплатили обещанного за сеанс орального соития, предоставленного ею одному общему нарядчику и троим сортировщикам. Девицу и троих сортировщиков выперли, а общего нарядчика разжаловали в рядовые надзиратели. Потом пришли какие-то люди и повыдирали питьевые фонтанчики через один.
– Эй, глядите, какого дьявола они делают? – спросил я.
Никого, казалось, это не интересовало.
Я работал в плоской секции третьего класса. Встал и подошел к другому клерку. Я обнаружил, что единственный способ не отрубиться и не загреметь в ящик – время от времени вставать и ходить гулять.
Фаццио, в то время – надзиратель участка, как-то увидел меня на пути к одной из редких поилок. Однажды вечером я огибал угол после того, как прокрался в кафетерий за пачкой сигарет. А навстречу – знакомая физиономия.
Это был Том Мото! Парень, с которым мы вместе вкалывали при Булыжнике! Не знаю, как это с людьми происходит. Я тоже платил алименты, мне нужно было пить, платить за квартиру, покупать ботинки, носки, всю эту хрень. Как и любому другому, мне необходима старая машина, необходимо чем-то питаться, необходимы маленькие неощутимые вещи. Для того, чтобы выбраться оттуда, нужно было заполнять больше бумаг, чем для того, чтоб устроиться.
Первая страница, выданная мне, была размноженным обращением городского почтмейстера.
Она начиналась так: Я ушел в вывороты. Я бухал и не просыхал сильнее, чем говенный скунс в Чистилище. Я даже поднес мясницкий нож себе к глотке как-то ночью на кухне – а потом подумал: полегче, старичок, твоя маленькая девочка, может, еще захочет сходить с тобой в зоопарк. Мороженое, шимпанзе, тигры, зеленые и красные птицы, и солнце – спускается ей на макушку, солнце спускается и заползает в волосы у тебя на руках, полегче, старичок. |
