Скачать Невыносимая любовь (Enduring Love) читать книги, бесплатно

Лучше сбавить темп. Давайте внимательно посмотрим на первые тридцать секунд после падения Джона Логана. Что происходило одновременно, а что одно за другим, что говорилось, как мы двигались или замерли, что я думал – все это нужно разложить по полочкам. Так много последовало за этим происшествием, столько ответвлений и развилок появилось с того момента, такие тропы любви и ненависти протянулись от этой точки, что немного рефлексии, даже занудства только помогут мне. Лучшее описание действия не должно подражать его быстроте. Целые тома, целые исследовательские институты посвящены тридцати секундам от начала мира. Головокружительные теории хаоса и турбулентности утверждают значимость исходных условий, нуждающихся в тщательном описании.

К шести вечера мы уже вернулись домой, на нашу кухню, где все выглядело прежним – вокзальные часы над дверью; библиотека книг Клариссы, посвященных кулинарии; позавчерашняя записка каллиграфическими буковками от приходящей уборщицы. Оставшиеся после моего завтрака кофейная чашка и газета ничуть не изменились, что казалось богохульством. Пока Кларисса относила свой багаж в спальню, я убрал со стола, открыл предназначавшееся для пикника вино и достал два бокала. Мы сели друг напротив друга, и тут нас прорвало.

Когда мы проснулись утром, события предыдущего дня еще звенели в воздухе над нашей кроватью и масса наших обязательств стала чем-то вроде бальзама на раны. Кларисса ушла в полдевятого на семинар пятикурсников по романтической поэзии. Она сходила на административное собрание факультета, пообедала с коллегой, проверила семестровые работы и еще час занималась со своей аспиранткой, которая писала работу о Ли Ханте[8]. Она вернулась домой в шесть, когда меня еще не было. Сделала несколько звонков, приняла душ и отправилась ужинать со своим братом Люком, пятнадцатилетний брак которого разваливался.

В тот день у меня была еще одна встреча – я входил в жюри, присуждавшее премии научным книгам, так что когда я вернулся домой, Кларисса уже ушла ужинать со своим братом. Мне нужно было поговорить с ней. Усилия, затраченные на то, чтобы три часа подряд изображать здорового и объективного человека, порядком измотали меня. Наша уютная, почти изысканная квартира с ее привычной обстановкой показалась мне вдруг тесной и пыльной. Я смешал джин с тоником и выпил, прослушивая сообщения на автоответчике. Последнее сообщение состояло из тягостного, без единого вздоха, молчания, завершившегося стуком повешенной трубки. Мне хотелось поговорить с Клариссой о Перри, я должен был рассказать ей о ночном звонке, о том, как он следил за мной в библиотеке, о моем дискомфорте и дурных предчувствиях. Я даже подумал пойти и разыскать ее в ресторане, но представил, как в этот момент ее братец-прелюбодей заводит нескончаемый григорианский хорал о тяготах развода – болезненное самооправдание, воспевающее превращение любви в ненависть или безразличие. Кларисса, которой всегда нравилась его жена, явно будет от всего этого в шоке.

В нашем веке было время, когда корабли, белые океанские лайнеры, как, например, те, что роскошно рассекали волны Атлантики между Лондоном и Нью-Йорком, вдохновляли на создание новых форм местной архитектуры. Нечто напоминающее «Куин Мэри» налетело в двадцатые годы на рифы Мэйда-Вейл, от этого теперь остался лишь капитанский мостик – наш многоквартирный дом. Он белеет, как ободранный ствол среди обычных деревьев. У него закругленные углы, иллюминаторы в туалетах и особенное освещение на спиралях обмелевших лестничных колодцев. Низкие, продолговатые окна в стальных рамах противостоят шквалам городской жизни. На полу – дубовый паркет, способный выдержать сколь угодно щеголеватых пар, одновременно отбивающих чечетку. Две квартиры на самом верху – получше других: там несколько окон в потолке и железная лесенка в полтора пролета, ведущая на плоскую крышу. Наши соседи – преуспевающий архитектор и его приятель, который следит за домом, – устроили на своей территории изысканный сад, где клематисы аккуратно обвивают жерди и суровые острые листья пробиваются между больших гладких речных камней, в японском стиле разложенных по черным деревянным ящикам.

За нашим домом тянулась наверх улица с платанами, на которых только что распустились листья. Ступив на тротуар, я сразу заметил Перри – он стоял на углу, под деревом, метрах в ста. Увидев меня, вынул руки из карманов, скрестил их на груди, потом бессильно опустил. Сделал несколько шагов в мою сторону, но передумал и вернулся под дерево. Я медленно пошел к нему, чувствуя, как тает мое беспокойство.

Я попросил таксиста отвезти меня в Блумсбери. Откинувшись на сиденье, попытался успокоиться и припомнил те неясные, смешанные чувства, которые испытал накануне, выбежав в поисках Перри на Сент-Джеймс-сквер. Потом он представлялся мне незнакомцем, на которого проецировались все мои необъяснимые страхи. Теперь я считал его эксцентричным, неуравновешенным молодым человеком, не способным взглянуть мне в глаза и нисколько не страдающим от собственных эмоциональных устремлений и неадекватности. Он был фигурой патетической, не угрожающей, как оказалось, а раздражающей, способной, как и предсказывала Кларисса, превратить себя в забавную историю. Вероятно, после столь напряженной встречи пытаться не думать о ней было ошибкой. Но тогда это казалось разумным и необходимым – я и так потерял полдня. Раньше чем машина проехала первый километр, я мысленно переключился на работу, запланированную на день, на статью, которую я начал обдумывать, поджидая Клариссу в Хитроу.

С занавесками? Я вернулся в гостиную и поглядел на занавески. Они висели так же, как всегда. Мы никогда их не раздвигали. Я приподнял одну штору, нелепо рассчитывая найти за ней подсказку.
А потом я снова сидел в кабинете – не работал, а предавался размышлениям и ждал Клариссу, – и снова ко мне вернулись мысли о том, как я дошел до жизни такой, как все могло бы сложиться иначе и, что совсем уж смехотворно, как я мог бы еще вернуться в настоящую науку и успеть достичь чего-нибудь до пятидесятилетия.

Казалось, стоило мне выйти на улицу, как дождь усилился, но возвращаться за шляпой или зонтом я не собирался. Игнорируя Перри, я с такой яростью устремился вперед, что когда на углу обернулся, нас уже разделяло метров пятьдесят. Волосы у меня промокли, а в правый ботинок сквозь треснувшую подошву, которую я уже давно старался не замечать, просочилась вода. Мой гнев превратился в ледяной свет, ни на кого не направленный, словно у ребенка.

Дорогой Джо, я чувствую, как радость, словно электрический ток, струится по моим жилам. Я закрываю глаза и вижу, как ты стоишь под дождем, отделенный от меня дорогой, и невысказанная любовь связывает нас, словно стальным тросом. Я закрываю глаза и вслух благодарю Господа, даровавшего жизнь тебе и даровавшего жизнь мне в то же самое время и в том же самом месте и позволившего начаться нашему странному приключению. Я благодарю Его за каждый пустяк, что есть у нас. Сегодня утром я проснулся и увидел на стене у кровати ровный круг солнечного света и возблагодарил Его за то, что тот же солнечный свет падает на тебя. Так же как прошлой ночью соединял нас дождь, льющийся на тебя и на меня. Я восхваляю Господа, ниспославшего меня тебе. Я знаю, нас ждут трудности и боль, но через эти трудности Он ведет нас к цели. К Его цели! Он испытывает нас и закаляет нас, и, пройдя долгий путь, мы обретем еще большую радость.

Джо, Джо, Джо... Признаюсь, я исписал твоим именем пять страниц. Можешь смеяться надо мной, только не слишком сильно. Можешь быть со мной жестоким, только не слишком усердствуй. За нашей игрой стоит цель, усомниться в которой не вправе ни ты, ни я. Все, что бы ни сделали мы вместе, чем бы мы ни стали, все в руках Господних, и наша любовь берет начало, форму и смысл в Его любви. Так много нужно сказать, обсудить такие тонкие подробности. А еще нам по-прежнему нужно решать вопрос с Клариссой. Думаю, правильнее всего будет, если ты возьмешь на себя руководство, а мне скажешь, как лучше действовать. А хочешь, я с ней поговорю? С удовольствием это сделаю. Я, конечно, имею в виду не с удовольствием, а с готовностью. Или лучше всем нам троим сесть вместе и хорошенько все обсудить? Я чувствую, что есть способы разрешить вопрос наименее болезненным для нее способом. Но это тебе решать, а я буду ждать, когда ты скажешь, как следует поступить. Вот пишу тебе, и будто ты рядом со мной, я мог бы коснуться тебя локтем. Дождь прекратился, птицы снова взялись за свои песни, а воздух стал прозрачнее. Заканчивая письмо, я словно расстаюсь с тобой. Не могу отделаться от ощущения, что каждый раз, прощаясь, я огорчаю тебя. Я никогда не забуду тех минут у подножия холма – и того, как ты отвернулся, отвергнутый, оглушенный моей неспособностью узнать нашу любовь с первого мгновения. Я никогда не перестану просить у тебя прощения. Джо, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?
Джед

Похоже, женщина, открывшая дверь, не ожидала увидеть меня, и пару мгновений мы смотрели друг на друга, пока я торопливо не напомнил ей о нашей договоренности. На меня глядели маленькие сухие глаза, не покрасневшие от слез, но ввалившиеся и навеки усталые. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, за ее собственный горизонт, как у одинокого полярника в Арктике. Она донесла до двери теплый, какой-то домашний запах, и мне подумалось, что она спала в одежде. На ее шее висела длинная нитка янтаря неправильной формы, в которой она неловко запуталась левой рукой. В течение всего моего визита она постоянно теребила и вертела между большим и указательным пальцами самый маленький янтарик. Выслушав мое объяснение, она произнесла: «Конечно, конечно», героически оживилась и открыла дверь пошире.

Всякий раз, когда Кларисса говорит, что я был бы прекрасным отцом, в ее голосе звучит печаль. Она утверждает, что я отлично общаюсь с детьми, держусь с ними на равных, без снисходительного тона. Мне никогда не приходилось присматривать за детьми достаточно долго, я не проходил настоящего испытания на родительское самоотречение, но думаю, что говорить и слушать я умею неплохо. Я хорошо знаю всех семерых крестников Клариссы. Мы брали их на выходные, кого-то возили на каникулы за границу, а как-то целую неделю преданно заботились о двух маленьких девочках – Фелисити и Грейс, пока их родители терзали друг друга на бракоразводном процессе. Однажды я помог самому старшему крестному сыну Клариссы, пятнадцатилетнему подростку, одурманенному поп-культурой и дебильным кодексом уличной чести. Посидев с ним в баре, я отговорил его бросать школу. Четырьмя годами позже он уже изучал медицину в Эдинбурге и неплохо справлялся.

Я взял у Джин Логан сложенный листок с телефонами, мы все вместе вышли из комнаты, пересекли коричневый холл и остановились у входной двери. Не доходя до двери, я уже мысленно вернулся к де Клерамбо. К синдрому де Клерамбо. Как фанфары, как чистый звук трубы, это имя напомнило мне о моей собственной одержимости. Меня ждало исследование, и я прекрасно знал, с чего начать. Синдром задавал границы поиска, и это обещало какое-то успокоение. Я был почти счастлив, когда она открыла входную дверь и мы вчетвером столпились на кирпичной дорожке, чтобы попрощаться. Я чувствовал себя так, будто мой старый профессор наконец предложил мне работу на кафедре.

Дорогой Джо, вчера в четыре часа в ворота моего дома позвонил студент, которого я специально нанял. Я вышел к воротам и отдал ему пятьсот фунтов за неделю работы, а он протянул мне сверток через прутья ограды. Ксерокопии тридцати пяти твоих статей. Он ушел довольный, а что же я? Я и понятия не имел, что за ночь ждет меня впереди. Наверное, это были худшие часы моей жизни. Сущая пытка, Джо, оказаться один на один с твоими сухими печальными мыслями; думать о дураках, заплативших за них хорошие деньги, и о невинных читателях, чьи дни были ими отравлены.

Не знаю, как это вышло, но мы лежали в постели лицом к лицу, будто все было хорошо. Может, мы просто устали. Было уже поздно, далеко за полночь. Тишина была такой густой, что ее можно было разглядеть – как искры, как эмаль, – и плотной, как масляная краска. Такая синестезия, видимо, проистекала из потери ориентации, потому что ситуация была до боли знакомой – вот я лежу в зеленых лугах ее взглядов и чувствую ее гладкие тонкие руки – и в то же время неожиданной. Вряд ли мы стали врагами, но все меж нами застыло. Словно две неприятельские армии, наблюдающие друг за другом из лабиринта траншей. Мы были парализованы. Только безмолвные обвинения развевались, словно знамена, над нашими головами. Она считала меня маньяком-извращенцем и, что хуже всего, нарушителем границ ее личного пространства. А я считал, что она проявила вероломство, не поддержав меня в критической ситуации, и неоправданную подозрительность. Не было ссор и даже мелких перепалок, мы словно чувствовали, что от выяснения отношений нас разнесет вдребезги. Мы оставались в нормальных отношениях, но тщательно подбирали темы для разговоров: новости с работы, обмен мнениями насчет покупок, вечернего меню и домашних дел. Каждый будний день Кларисса уходила читать лекции, вести семинары, а также баталии с руководством. Я писал длинный и скучный обзор пяти книг о сознании. Когда я только начинал писать на научные темы, это было словно изъято из научных трактатов. Такой темы как бы не существовало. Зато теперь оно стоит наравне с черными дырами, Дарвином и вымахало едва ли не выше динозавров.

– А эти письма, этот почерк... – Она взглянула на меня, и ее нижняя губа чуть ослабла. У нее явно мелькнула какая-то мысль, заставившая оборвать фразу.
– Что «эти письма»? – спросил я.
Кларисса помотала головой. Она уже встала и принялась отбирать одежду, которая понадобится ей завтра. Она остановилась в дверях с вещами и произнесла:

Я опоздал на двадцать минут. В обеденное время это заведение пользовалось большой популярностью – в воздухе стоял гул голосов, и вошедшему казалось, что он попал в шторм. Ресторанчик словно был единственным интересным местом – и часом позже им и оказался. Профессор уже сидел за столиком, а Кларисса еще стояла, и я еще с порога понял, что она все в том же приподнятом настроении. Все вокруг нее кружилось. Один официант, стоя на коленях, будто молясь, у ее ног, закреплял ножку стола, второй нес ей другой стул. Увидев меня, она бросилась ко мне через весь зал и, взяв за руку, как слепого, повела к столу. Я списал ее кокетливость на праздничное возбуждение, ведь, кроме ее дня рождения, у нас был еще один повод поднять бокалы. Профессор Джослин Кейл, крестный отец Клариссы, был утвержден на почетную должность в проекте «Геном человека». Прежде чем сесть, я поцеловал ее. В последние дни наши языки ни разу не соприкоснулись, но теперь это произошло. Джослин приподнялся и пожал мне руку. В этот миг принесли шампанское в ведерке со льдом, и наши голоса слились с общим шумом. Ведерко отбрасывало отсвет-ромб на белую скатерть, в высоких ресторанных окнах сияли голубые прямоугольники неба, видного меж домов. От поцелуя у меня возникла эрекция. В памяти осталось лишь хорошее настроение, ясность и ресторанный шум. В памяти осталось, что все блюда, которые нам подали вначале, оказались красного цвета: «бресаола» – толстенькие язычки жареных перцев поверх козьего сыра, и «радиччо» – фигурно нарезанная редиска в белой фарфоровой чаше. Вспоминая, как мы нагибались друг к другу, пытаясь перекричать шум, мне казалось, я вспоминаю что-то, случившееся под водой.

Второй раз за этот день и второй раз за всю жизнь я сидел в полицейском участке – на этот раз на Боу-стрит, – ожидая, когда меня вызовут для дачи показаний. В статистике подобное совпадение называется случайным группированием – удобный способ лишить его значимости. Не считая Клариссы с Джослином, в комнате находилось еще семеро свидетелей – четыре посетителя, сидевших за двумя соседними столиками, два официанта и метрдотель. Мистера Тэпа собирались допрашивать завтра в больнице. Его отец и дочь были еще слишком шокированы, чтобы отвечать на вопросы.

На следующее утро я вез Джонни к дому в северном пригороде. В заднем кармане моих брюк лежала пачка – 750 фунтов, в основном двадцатками. Полтинники, очевидно, там не примут.
Пока мы ползли по душному унылому Тутингу, он возился с электронным управлением кресла и бормотал себе под нос, нажимая на кнопки встроенного компьютера и подсветки карты:

Как только мы оказались в машине, Джонни достал папироску и закурил. Из всех видов наркотиков этот сейчас подходил мне меньше всего. Куда лучше остановиться где-нибудь и выпить виски, чтобы успокоить нервишки. Я включил зажигание и помчался обратно к шоссе.

Дорогой Джо, мне очень жаль, что мы поссорились. Я не иронизирую, мне действительно искренне жаль. Мы всегда гордились своим умением обходиться без периодических ссор, о необходимости и терапевтическом эффекте которых нам не раз рассказывали знакомые пары. Я ужасно злилась вчера ночью. Мне была противна собственная злость, а еще я была испугана твоей злостью. Но раз так вышло, скрывать это было бы глупо. Ты снова и снова повторял, что я должна как следует перед тобой извиниться за то, что не встала «плечом к плечу» вместе с тобой против Джеда Перри, за то, что сомневалась в твоей нормальности, за то, что не поверила в твой рационализм, дедукцию и в твое исследование по поводу его состояния. Думаю, вчера я несколько раз просила у тебя прощения и прошу еще раз. Я считала Перри напыщенным и безвредным оригиналом. Хуже того, я считала, что он существует только в твоем воображении. Мне и в голову не приходило, что он может быть так опасен. Я была абсолютно не права, и мне очень, очень жаль.

Через десять дней после выстрела я съездил в Уотлингтон на встречу с Джозефом Лейси. На следующий день с утра я договорился со всеми по телефону, а днем отправился в ближайший итальянский магазинчик купить еды для пикника. Набор не сильно отличался от предыдущего: круг моццареллы, чиабатта, маслины, помидоры, анчоусы, а для детей – простая пицца «Маргарита». На следующее утро я погрузил провизию в рюкзак вместе с двумя бутылками кьянти, минеральной водой и шестью банками кока-колы. Было прохладно и облачно, но с запада по небу тянулся тонкий голубой просвет, а прогноз погоды обещал сильную жару, которая простоит всю неделю. Я заехал в Кэмден-Таун за Клариссой. Когда накануне она услышала историю Лейси, она настояла на том, чтобы ехать со мной в Оксфорд. В качестве аргумента она сказала, что мы вместе впутались в эту историю и, каковы бы ни были наши отношения, она желает присутствовать при развязке. Она, должно быть, высматривала мою машину из окна, потому что, стоило мне подъехать, появилась на ступеньках дома своего брата. Я вышел из машины и смотрел на нее, размышляя, как нам следует поздороваться. Мы не виделись с того вечера, когда я отказался донести ее чемоданы с одеждой и книгами до такси. Небо все светлело, и, прислонившись к открытой дверце, я вдруг почувствовал боль – наполовину опустошение, наполовину ужас, – заметив, с какой скоростью близкий и родной мне человек старательно превращается в независимое существо. Новое ситцевое платье и зеленые босоножки. Даже кожа выглядела по-другому, бледнее, глаже. Мы обменялись «приветами» и неловким рукопожатием – все лучше, чем лицемерные поцелуи в щеку. Даже знакомый запах духов не принес облегчения. Из-за него наши новые прикосновения казались еще более мучительными.

Главная: Невыносимая любовь (Enduring Love)