Скачать Когда мы были сиротами (When We Were Orphans) читать книги, бесплатно

Стояло лето 1923 года, то самое лето, когда я вопреки желанию тетушки, мечтавшей, чтобы я вернулся в Шропшир, приехал из Кембриджа в столицу и снял маленькую квартирку в Кенсингтоне, в доме номер 14-б по Бедфорд-Гарденз. Сейчас я вспоминаю эти три месяца как самое чудесное время моей жизни. После нескольких лет, проведенных в окружении сверстников – сначала в школе, потом в Кембридже, – я получал огромное удовольствие от уединения. Наслаждался прогулками по лондонским паркам, тишиной читального зала библиотеки Британского музея, часами бродил по улицам Кенсингтона, строя планы на будущее, останавливался ненадолго, чтобы полюбоваться фасадами великолепных домов, увитых плющом и другими ползучими растениями.

Раз уж я рассказываю сейчас о том периоде своей жизни, последовавшем за раскрытием дела Мэннеринга, нелишним будет вспомнить и о довольно неожиданном возобновлении знакомства с полковником Чемберленом. Возможно, кому-то покажется удивительным, принимая во внимание роль, которую он сыграл в решающий момент моего детства, что долгие годы мы не поддерживали с ним близких отношений. Но по неведомым причинам связь наша прервалась, и встретились мы с ним снова месяца два спустя после происшествия с мисс Хеммингз в отеле «Уолдорф» совершенно случайно.

Мне понадобилось лишь несколько дней, чтобы раскрыть тайну смерти Чарлза Эмери. Это дело не привлекло такого общественного внимания, как некоторые из моих предыдущих расследований, но глубокая благодарность семейства Эмери – да и всех жителей Шэктона – принесла мне не меньшее удовлетворение, чем любое из тех дел, что мне доводилось вести к тому времени. Я вернулся в Лондон в отличном настроении и постепенно почти забыл о встрече с Сарой Хеммингз в саду за каменной оградой в первый день расследования. Не скажу, что совершенно забыл о декларированном ею намерении явиться на ужин фонда Мередита, но, как уже было сказано, пребывая в приподнятом расположении духа после одержанной победы, я, видимо, просто не хотел размышлять о подобных предметах. Возможно, в глубине души надеялся, что ее угроза была всего лишь тактической уловкой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Лондон, 15 мая 1931 года
В глубине нашего сада в Шанхае был покрытый травой холм, на вершине которого рос одинокий клен. В то время, как нам с Акирой исполнилось по шесть лет, мы обожали играть на этом холме и вблизи него, и, когда бы я ни вспоминал теперь о друге своего детства, в моем воображении возникали два мальчика, бегающие по склонам того холма, а порой спрыгивающие с него там, где склон особенно крут.

Не помню уж теперь, имел ли место эпизод в столовой до или после визита инспектора по здравоохранению. Знаю только, что в тот день шел проливной дождь, в доме было сумрачно, и я под присмотром Мэй Ли корпел в библиотеке над учебниками по арифметике.

Тогда же, в то самое лето, в поведении Акиры появилось нечто, что начало серьезно раздражать меня. В частности его бесконечные панегирики в честь достижений Японии. Это всегда было ему свойственно, но тем летом приобрело оттенок одержимости. Мой друг постоянно прерывался в ходе игры, чтобы прочесть мне очередную лекцию о японском здании, недавно сооруженном в деловом квартале города, или о предстоящем визите очередного японского военного корабля в шанхайский порт. Он заставлял меня выслушивать бесчисленные пустяковые подробности и через каждые несколько минут провозглашал, что Япония стала «великой, очень великой страной, такой же, как Англия». Больше всего меня раздражало, когда он затевал спор на тему, кто больше не плаксы – англичане или японцы. Если я начинал защищать англичан, мой друг немедленно требовал проверить это, что на практике означало схватить меня мертвой хваткой и держать до тех пор, пока я либо капитулирую, либо начну плакать.

Акира, как я узнал, к великой своей радости, вернулся в Шанхай не на каникулы, а на все обозримое будущее с намерением возобновить со следующего семестра посещение своей старой школы на Северной Сычуань-роуд. Не помню, отметили ли мы каким-нибудь особым образом его возвращение. У меня осталось впечатление, что мы просто возобновили дружбу, правда с меньшей одержимостью. Мне было очень интересно узнать о жизни Акиры в Японии, но он убедил меня, что было бы ребячеством – чем-то недостойным нас – обсуждать подобные темы, поэтому мы сделали вид, что все идет, как прежде, словно никакого перерыва в наших отношениях и не было. Я, конечно, догадывался, что в Японии обстоятельства сложились для него не лучшим образом, но не подозревал насколько до тех пор, пока как-то теплым весенним днем он не порвал рукав кимоно.

Я плохо помню дни, последовавшие за исчезновением отца. Могу сказать одно: часто мысли мои были настолько заняты Акирой и тем, что я скажу ему при следующей встрече. Из-за этого мне было трудно сосредоточиться на чем-либо еще. Тем не менее я почему-то постоянно откладывал свой визит в дом соседей и даже допускал, что могу больше никогда не увидеть друга, поскольку родители, разгневанные его провинностью, уже наверняка пакуют вещи, чтобы отбыть в Японию. В те дни, услышав малейший шум снаружи, я вихрем мчался наверх, к окну над входом, откуда был отлично виден фасад дома моего друга. Я хотел убедиться, что там не грузят багаж.

В происшествии, которое я только что описал, есть еще один нюанс, однако сомневаюсь, стоит ли упоминать о нем, поскольку не уверен в целесообразности этого. Я имею в виду поведение дяди Филипа в тот день, когда он старался успокоить маму на пороге нашего дома. Помню, как уже потом, в доме, он сказал: «Но ведь мы должны использовать любую возможность?» Нет ничего конкретного, на что можно было бы указать пальцем, однако иногда дети бывают чрезвычайно прозорливы и чувствительны к подобного рода неуловимым нюансам. Так или иначе, у меня сложилось впечатление, что в поведении дяди Филипа определенно было что-то странное. Не знаю почему, но у меня возникло ощущение, будто в той ситуации он оказался «не на нашей стороне»; что он был связан с толстым китайцем теснее, чем с нами; и даже – хотя, вполне вероятно, то была лишь моя фантазия – что они с толстяком обменялись особыми многозначительными взглядами, когда машина отъезжала от дома. Мне нечем подтвердить эти догадки, и более чем возможно, что я просто проецирую на прошлое восприятие событий, произошедших позднее.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Лондон, 12 апреля 1937 года

Вчера, к тому времени, когда малышка Дженнифер вернулась вместе с мисс Гайвенс из похода по магазинам, в моем кабинете уже царили сумерки. Окна высокого узкого дома, купленного на деньги из наследства, полученного после тетиной смерти, выходят на площадь, которой достается меньше солнечного света, чем соседним. Я наблюдал из окна, как девочка снует от такси к дому и обратно, оставляя у входной двери пакеты с покупками, пока мисс Гайвенс расплачивается с водителем. Когда они наконец вошли в дом, я услышал, что они спорят, поэтому, поприветствовав их сверху, спускаться не стал. Их пререкания касались покупок, и в тот момент я все еще был взволнован полученным утром письмом и теми выводами, на которые оно меня натолкнуло, поэтому не хотел нарушать своего ликующего настроения.

С тех пор минуло больше года. Я сидел в церкви на задней скамье – до появления жениха оставалось еще несколько минут, – когда увидел, как со стороны противоположного нефа вошли Сара с сэром Сесилом Медхэрстом. Разумеется, нельзя было сказать, что сэр Сесил заметно постарел с тех пор, как я видел его на приеме фонда Мередита; но и слухи о том, что он неправдоподобно помолодел, женившись на Саре, оказались преувеличением. Тем не менее, бодро приветствуя своих знакомых, он выглядел весьма довольным. Поговорить с Сарой мне довелось только после окончания церемонии. Прохаживаясь по церковному двору среди весело болтавших гостей, я остановился полюбоваться клумбой. Сара внезапно оказалась рядом.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Отель «Китай», Шанхай, 20 сентября 1937 года
Те, кто путешествует по арабским странам, часто отмечают, что местные жители во время разговора слишком близко придвигаются к собеседнику, чем приводят иностранцев в замешательство. Разумеется, это всего лишь местный обычай, отличающийся от нашего, и всякий широко мыслящий человек очень быстро перестает замечать неудобство. Я постоянно напоминал себе, что должен так же относиться к тому, что за три недели пребывания в Шанхае стало для меня источником постоянного раздражения, а именно: здесь все, похоже, считали своим долгом при первой возможности заслонить мне панораму. Стоило войти в комнату или выйти из машины, как кто-нибудь, широко улыбаясь, непременно вырастал прямо передо мной, загородив все поле зрения и лишив возможности видеть что-либо вокруг. Нередко виновником оказывался сам хозяин дома или тот, кто меня в данный момент сопровождал; а уж если кто-то из них и не успел сделать этого, недостатка в зеваках, готовых немедленно исправить положение, никогда не бывало. Насколько я успел заметить, представители всех национальностей, составляющие местную общину – англичане, китайцы, французы, американцы, японцы, русские, – вполне усвоили и с одинаковым рвением исполняли вышеозначенный ритуал, откуда следует неотвратимый вывод: этот обычай – уникальное достояние международного шанхайского сеттльмента, единственно способное сокрушить все здешние расовые и классовые барьеры.

Большую часть вчерашнего дня я провел в темном скрипучем лодочном сарае, где были найдены три тела. Полиция с таким пиететом отнеслась к моей просьбе предоставить возможность вести самостоятельное расследование, что я потерял всякое представление о времени и лишь в последний момент заметил, что солнце почти село.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ Отель «Китай», Шанхай, 29 сентября 1937 года.
Свою сегодняшнюю утреннюю встречу с Макдоналдом в британском консульстве я провел из рук вон плохо и, вспоминая о ней теперь, испытываю страшное разочарование. Дело в том, что он хорошо подготовился к разговору, а я – нет. Я снова позволил ему обвести себя вокруг пальца, заставить впустую тратить силы на споры о тех вещах, в которых он с самого начала решил мне уступить. Сказать по правде, четыре недели назад в бальном зале отеля «Палас», когда я впервые обратился к нему с просьбой устроить мне встречу с Желтым Змеем, мы были ближе к цели. Тогда мне удалось застать Макдоналда врасплох и по крайней мере вынудить, хоть и в завуалированной форме, признать его истинную роль здесь, в Шанхае. Сегодня же утром он не счел нужным отказываться от претензии на то, что является лишь сотрудником протокольного отдела.

Некоторое время я ходил по дому в сопровождении мистера Лина. Несмотря на преклонные годы, походка у него была весьма уверенной. Он нес тяжесть своего коренастого тела довольно легко, разве что чуть-чуть медленно, и ни разу не остановился передохнуть. Я следовал за его темным халатом и шаркающими шлепанцами вверх и вниз по узким лестницам, вдоль дальних коридоров, зачастую освещенных всего одним фонариком. Он провел меня через пустующие, оплетенные паутиной помещения, мимо многочисленных аккуратно составленных деревянных ящиков с бутылками рисовой водки. Потом мы очутились в роскошно обставленной части дома – здесь были красивые ширмы, портьеры и множество фарфоровых безделушек, выставленных в нишах. Каждый раз, открывая дверь, хозяин дома отступал назад, давая мне пройти. Я побывал в самых разных местах, однако – по крайней мере до определенного момента – ничто не показалось мне знакомым.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ Отель «Китай», Шанхай, 20 октября 1937 года
Я понимал, что мы находимся где-то на территории Французской концессии неподалеку от бухты, но точнее представить наше местоположение не мог. Водитель довольно долго вез нас по крохотным проулкам, совершенно непригодным для автомобильного движения, постоянно сигналил, чтобы заставить прохожих расступиться, и в какой-то момент я представил себя в комичной роли человека, въехавшего в дом верхом на лошади. Но вот машина наконец остановилась, и водитель, открывая дверцу, указал на вход в гостиницу «Утренняя радость».

В тот вечер, ложась спать, я пребывал в некотором смятении, но проснулся на следующее утро с ощущением снизошедшего на меня покоя, словно с моих плеч сняли тяжкий груз, и, когда, одевшись, снова подумал о неожиданном повороте в своей судьбе, испытал заметное волнение.

Полицейский участок выглядел покинутым. Спускаясь с холма, я видел выбитые окна и сорванную с петель дверь. Но, осторожно войдя по осколкам стекол в приемную, я столкнулся с тремя китайцами. Двое наставили на меня винтовки, третий угрожающе взмахнул лопатой. Один, в форме китайской армии, на ломаном английском спросил, что мне нужно. Когда мне удалось втолковать им, кто я, и объяснить, что хочу поговорить с любым ответственным лицом, мужчины заспорили. Наконец тот, кто был с лопатой, исчез в задней комнате, оставшиеся же двое держали меня под прицелом все время, пока он отсутствовал. Между тем, осмотревшись, я пришел к выводу, что едва ли в участке остался хоть один полицейский. На стенах, правда, еще висело несколько плакатов и заметок для памяти, но помещение явно уже давно пустовало. Никому не нужные телеграфные ленты свисали с аппарата, и задняя стена приемной была разворочена снарядом.

Только спустя какое-то время могло показаться, что первую часть пути мы преодолели относительно легко. А тогда, когда я плелся за размеренно шагающим лейтенантом, мне, разумеется, так не казалось. В ногах очень скоро возникла жгучая боль от острых камней, которыми была усеяна дорога, и мне не хватало ловкости, чтобы, скрючившись, легко пролезать в проломы, коими изобиловали все стены.

Когда мы прошли через две следующие стены и поняли, что никто за нами не гонится, я впервые дал волю радостному возбуждению от воссоединения со старым другом. Несколько раз, пока мы ковыляли в обнимку, я даже засмеялся, потом засмеялся и Акира – казалось, разделявшие нас годы отступили.

Пока мы переходили улицу, я старался держать дверь под приделом. Но Акира обнимал меня рукой за шею и почти висел на мне, поэтому ковыляли мы шатаясь. Представив, как мы выглядим со стороны, я подумал, что вид у нас отнюдь не устрашающий. Боковым зрением я смутно заметил декоративную вазу, стоявшую при входе, а колокольчик, висевший над дверью, как мне показалось, мелодично звякнул, когда мы проходили под ним. Потом я услышал голос девочки.

Если бы не ожидал увидеть, вполне вероятно, я бы и не узнал дядю Филипа. За минувшие годы он прибавил в весе и, хоть не стал грузным, шея его сделалась толще, а щеки обвисли. Волосы поредели и поседели, но взгляд все еще был спокойным и насмешливым, почти таким, каким мне всегда помнился.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ Лондон, 14 ноября 1958 года
Это было мое первое дальнее путешествие после многолетнего перерыва, и в течение двух дней по прибытии в Гонконг я чувствовал себя усталым. Перелет по воздуху хорош тем, что краток, но в самолете тесно, и всегда ощущаешь какую-то дезориентацию. Боль в ноге снова тревожила меня, словно неотвратимое возмездие, и голова трещала, что, без сомнения, наложило отпечаток на мои впечатления от колонии. Знаю людей, которые возвращались оттуда, исполненные восторга. «Исключительно многообещающая страна, – говорили они. – И такая красивая!» Однако большую часть недели, что провел там я, небо было затянуто тучами, а улицы удручающе запружены людьми. Кое-что, правда, вызывало приятные воспоминания: вывески на китайском языке, вид китайцев, спешащих по своим делам, – смутные отголоски Шанхая. Но все равно даже это создавало скорее дискомфорт. Словно на каком-нибудь унылом званом ужине в Кенсингтоне или Бейсуотере встретил дальнюю родственницу женщины, которую некогда любил; ее манеры, выражение лица, повадки будоражат память, но в целом она остается для тебя странной, даже гротескной пародией на дорогой образ.

Главная: Когда мы были сиротами (When We Were Orphans)