Главная: Безутешные (The Unconsoled)

От урожденного японца, выпускника литературного семинара Малькольма Брэдбери, лауреата Букеровской премии за «Остаток дня» — программное произведение конца ХХ века, вязкая кафкианская фантасмагория на новый лад. Знаменитый пианист Райдер приезжает в некий европейский город, где должен выступить с концертом. Но значительная часть его памяти бесследно утрачена, и события разворачиваются согласно зыбкой логике сновидения; молодая женщина, которой он любезно согласился помочь советом, оказывается, такое впечатление, его старой подругой, а дверь кафе может вести прямиком в отель, расположенный за несколько километров…?

Страница писателя: Исигуро Кадзуо    Скачать книгу Безутешные: doc | fb2 | txt

Водитель такси, видимо, был озадачен тем, что никто меня не встретил: пустовала даже конторка портье. Он пересек безлюдный вестибюль, вероятно надеясь обнаружить служащего за растениями или за большими креслами. В конце концов он опустил мои чемоданы на пол возле лифта и, пробормотав извинения, удалился. В вестибюле было довольно просторно: несколько расставленных столиков ничуть не загромождали пространства. Однако низкий потолок заметно нависал над головой, вызывая легкое ощущение клаустрофобии, – и внутри, несмотря на ясный день, царил сумрак. Только на стене у конторки лежала яркая полоса солнца, освещавшая обшивку из темного дерева и полку с журналами на немецком, французском и английском языках. На конторке я заметил серебряный колокольчик и уже собирался позвонить, как дверь позади меня отворилась и вошел молодой человек в униформе.

Я проснулся с ощущением, что телефон трезвонит уже давно. Я взял трубку и услышал:
– Алло, мистер Райдер?
– Да.
– Здравствуйте, мистер Райдер. Говорит мистер Хоффман. Управляющий отелем.
– Да-да, слушаю. Здравствуйте.

Путь от отеля до Старого Города – минут пятнадцать пешего хода – ничего примечательного не сулил. Почти всюду над головой по обеим сторонам улиц, заполненных шумным предвечерним транспортом, высились застекленные здания офисов. Но едва я вышел к реке и ступил на ведущий в Старый Город горбатый мостик, то почувствовал, что здесь атмосфера совершенно иная. На другом берегу показались цветные навесы и раскрытые зонтики уличных кафе. Я видел, как двигаются официанты и бегают кругами дети. На набережной взволнованно тявкала собачонка – возможно, заметившая мое приближение.

Было ясно, что Старый Город остался позади. Закопченные кирпичные стены, высившиеся по обе стороны нашего пути, не имели окон: по-видимому, это были тыльные стены складов. Софи шла по улице быстрым шагом – и я почти тотчас заметил, что Борис поспевает за нами с трудом. Но стоило мне спросить у него: «Мы не слишком торопимся?» – как он метнул на меня в ответ свирепый взгляд.

Мы простояли несколько минут под фонарем, окруженные тишиной. Я обнял Бориса со словами: «Тебе, должно быть, холодно».
Он прижался ко мне, но не сказал ни слова; глядя на него снизу вверх, я увидел, что он задумчиво смотрит вдаль, в глубину темной улицы. Где-то далеко залаяла собака и тотчас умолкла. Мы простояли так еще некоторое время, потом я сказал:

Как раз в эту минуту я, оглянувшись на дом, увидел, что входная дверь распахнута. Мисс Коллинз провожала Штефана – и хотя расставались они дружески, что-то в их поведении свидетельствовало о неловкости, которой закончилась встреча. Скоро дверь затворилась, и Штефан поспешил к автомобилю.

Лампы в вестибюле были притушены – и весь отель, казалось, погрузился в безмолвие. Снова дежурил молодой служащий, с которым я познакомился по прибытии, но сейчас он крепко спал за конторкой. Когда мы приблизились, он вскинул голову и, узнав меня, попытался стряхнуть с себя сон.

Улица была пуста и безмолвна. Я не сразу отыскал взглядом – немного наискосок на противоположной стороне улицы – каменную арку, которую Софи упомянула по телефону. Шагнув туда, я на минуту решил, что она поддалась робости и убежала. Но тотчас увидел, как ее фигура появилась из тени, и вновь почувствовал в себе нарастающую злость.

Я вновь стал протискиваться меж сидений, толкая зрителей; на этот раз по пятам за мной следовал Педерсен, бормотавший извинения от имени нас обоих. Скоро мы наткнулись на группу собравшихся в кучу людей. Нетрудно было определить, что они играют в карты: некоторые свешивались из заднего ряда, другие перегибались через спинку своего сиденья. Завидев нас, они оторвались от игры, а когда Педерсен меня представил, слегка привстали с мест. Снова они сели только тогда, когда я удобно устроился посередине, пожимая бессчетные руки, которые протягивались из темноты.

Проспал я совсем недолго: над ухом зазвонил телефон. Выждав некоторое время, я все-таки сел в постели и снял трубку.
– Мистер Райдер? Это я. Хоффман.

Меня разбудили звонки телефона на тумбочке у кровати. Первой мыслью было, что мне вновь позволили только-только сомкнуть глаза, но, судя по свету за окном, утро наступило давно. Я взял трубку, испуганно гадая, не слишком ли залежался в постели.

Когда я вернулся во дворик, длинноволосого журналиста там не оказалось. Некоторое время я блуждал между тентами, заглядывая в лица тех, кто сидел за столиками. Совершив круг по двору, я остановился и начал взвешивать возможность того, что журналист передумал и ушел восвояси. Но это было бы слишком странно, поэтому я вновь осмотрелся. Посетители за чашками кофе читали газеты. Какой-то старик разговаривал с голубями, которые расхаживали у его ног. Я услышал свое имя, обернулся и увидел журналиста: он сидел за столиком позади меня. Внимание журналиста было целиком занято беседой с приземистым смуглым человеком, в котором я предположил фотографа. Издав восклицание, я направился к ним, но, как ни удивительно, они, не взглянув на меня, продолжали беседовать. Даже когда я выдвинул оставшийся стул и сел, журналист, произносивший длинную тираду, едва удостоил меня беглым взглядом. Снова повернувшись к смуглому фотографу, он продолжил:

Трамвай с грохотом отъехал, оставив нас на открытой местности, среди полей, где свободно гулял ветер. Наслаждаясь освежающим дуновением, я следил, как трамвай пересек поле и скрылся за горизонтом.

Сбросив скорость, мы подъехали к крохотному кафе – белому бунгало – у обочины. Можно было предположить, что сюда заглядывают перекусить водители-дальнобойщики, хотя, когда Кристофф пересек посыпанный гравием передний двор и остановил машину, других транспортных средств поблизости видно не было.

Мы вскочили в автобус, когда шофер уже заводил мотор. Покупая у него билеты, я заметил, что салон заполнен, и озабоченно спросил:
– Надеюсь, мне и мальчику достанутся места рядом?
– Не беспокойтесь. Они добрые люди. Положитесь на меня.

Дверь нам открыла упитанная женщина лет пятидесяти с короткими светлыми волосами. На ней был просторный розовый джемпер и мешковатые брюки в полоску. Труде бросила на меня беглый взгляд и, не обнаружив ничего необычного, повернулась к Фионе со словами:

По дороге вниз я посмотрел на часы и убедился, что сейчас самое время отправляться в галерею Карвинского. Конечно, вынужденный уйти в столь критическую минуту, я испытывал раскаяние, но, несомненно, главной моей заботой было не опаздать на главное событие этого вечера. Тем не менее я решил в самом ближайшем будущем заняться Фионой и помочь ей с ее неприятностями.

К тому времени, как я миновал крутую извилистую дорогу и вернулся на шоссе, солнце опустилось уже совсем низко. Дорога заметно опустела, и я вел машину на приличной скорости, высматривая на горизонте красный автомобиль. Спустя несколько минут горы остались позади – и мы очутились на обширном ровном участке. По обеим сторонам шоссе тянулись бескрайние поля. Когда дорога совершала затяжной поворот на плоскости, я разглядел наконец красный автомобиль. Нас по-прежнему разделяло немалое расстояние, но я видел, что водитель, как и прежде, не торопится. Я тоже сбросил скорость и залюбовался окружающим пейзажем: вечерними полями; солнцем, мелькавшим за отдаленными деревьями; фермерскими постройками, которые группами были рассеяны тут и там, – а красный автомобиль то появлялся, то исчезал при каждом повороте дороги.

Дверь нам отворила толстая горничная. Введя нас в просторный вестибюль, она буркнула:
– Приятно видеть вас снова, сэр.
Только тут я понял, что уже бывал в этом доме – собственно, именно сюда приводил меня вчера вечером Хоффман.
– А, ну да! – произнес я, оглядывая стены в дубовых панелях. – Приятно снова здесь оказаться. Видите, на этот раз я пришел с семьей.

Я закрыл за нами дверь, и мы все трое огляделись. Не без торжества я убедился, что со второй попытки выбрал нужную дверь и мы находимся в длинном темном коридоре, который, минуя гостиную отеля, ведет в вестибюль. Вначале мы не двигались: нас ошеломила тишина, наступившая после шума в галерее. Борис зевнул и буркнул:

Когда я проснулся, комнату заливал проникший через вертикальные жалюзи яркий солнечный свет. Я едва не запаниковал оттого, что проспал слишком долго. Но тут же вспомнил о вчерашнем решении зайти к мисс Коллинз и встал с постели успокоенным.

Я слышал скрип открываемой Паркхерстом двери и сердитые голоса в прихожей. Наконец Паркхерст вернулся, закатывая глаза и вздыхая.
Следом вошел Бродский. В прошлый раз, в переполненной комнате, он показался мне ниже ростом. Я вновь отметил его странную манеру держаться – слегка склонившись вперед; но видел также, что он совершенно трезв. На нем был алый галстук-бабочка и черный, довольно щегольской костюм, на вид с иголочки. Воротничок белой рубашки стоял торчком: то ли так полагалось по фасону, то ли от избытка крахмала. Бродский держал цветы, взгляд у него был усталый и печальный. На пороге он помедлил и нерешительно оглядел комнату – вероятно, ожидая увидеть мисс Коллинз.

В вестибюле мне показалось, что вокруг царит суета, но в те минуты я думал только о том, как организовать репетицию, и не стал осматриваться внимательней. Я, наверное, даже проявил бесцеремонность, протиснувшись к конторке портье мимо других постояльцев.

Мы немного прошли по коридору, потом пересекли прачечную, где гудело несколько стиральных машин. Далее Хоффман выпустил меня в тесный проход – и я, сделав шаг, обнаружил перед собой двойную дверь гостиной.

Я отворил калитку и пошел по тропе, которая вела наверх, к бревенчатой хибаре. Вначале ноги мои ступали по грязи, но выше почва стала твердой. Одолев половину тропы, я оглянулся и обнаружил, что отсюда открывается далекий вид на вьющуюся среди полей дорогу; на изрядном расстоянии по ней двигалась машина – очевидно, автомобиль Хоффмана.

Ступени круто шли вниз мимо кустов и высоких зеленых изгородей. Я остановился у края дороги, глядя на солнце, которое садилось за горизонт в дальнем конце поля. Лестница привела меня к самому повороту шоссе, но когда я завернул за угол, в моем поле зрения оказался значительно больший отрезок. Впереди виднелся холм, по которому я еще недавно карабкался (на фоне неба вырисовывалась крохотная хибарка), и автомобиль Хоффмана, ждавший меня на той самой площадке, где я высадился прежде.

Только войдя в кафе и ощутив тепло очага, который находился в дальнем конце комнаты – в камине пылало целое бревно, я понял, как холодно сделалось на улице. С прошлого моего посещения интерьер кафе изменился. Почти все столики сдвинули к стенам, освободив центр комнаты для большого круглого стола. За ним сидела приблизительно дюжина посетителей, которые пили пиво и шумно переговаривались. Все они на вид были моложе Густава, хотя в большинстве уже миновали средний возраст. Невдалеке от них, у самой стойки двое худощавых мужчин в цыганских нарядах наяривали на своих скрипках вальс. В кафе расположились и другие посетители, но они скромно ютились на заднем плане, нередко в затененных нишах, довольствуясь ролью наблюдателей на чужом празднике.

Я проснулся с паническим ощущением, что проспал слишком долго. Собственно, вначале я решил, что уже утро и все вечерние события прошли без меня. Однако сев на кушетке, я обнаружил вокруг темноту, нарушаемую только светом газовой горелки.

Когда миссис Хоффман растворилась в ночи, я повернулся и поспешно вошел в дверь, которую она указала. При этом я говорил себе, что должен извлечь урок из недавней ложной тревоги; что настоятельно необходимо впредь исключить все помехи и сосредоточиться на важнейших задачах, которые меня ожидают. Собственно, в эти мгновения, когда я наконец переступал порог концертного зала, все предстоящее показалось мне вдруг совсем незамысловатым. Главное заключалось в том, что после всех этих лет мне предстояло вновь выступить перед моими родителями. А следовательно, моей первостепенной заботой было исполнение – самое глубокое, самое захватывающее, на какое я способен. Перед этой задачей отступали на второй план даже ответы на вопросы. Если сегодня вечером мне удастся главное, все неудачи и неурядицы последних дней окажутся не в счет.

Я вывел большой черный автомобиль Хоффмана с парковки на извилистую дорогу, с обеих сторон затененную елями. Очевидно, из парка обычно выезжали другим путем. Дорога была в рытвинах, без освещения и слишком узка, чтобы встречные машины могли разминуться на полной скорости. Я вел машину осторожно, все время вглядываясь во тьму, чтобы не пропустить какое-нибудь препятствие или крутой поворот. Затем дорога перестала петлять, и в свете фар я увидел, что заехал в лес. Я прибавил скорость и несколько минут продвигался в полной темноте. Далее за деревьями слева показались яркие огни, и, притормозив, я понял, что там находится фасад концертного зала, сияющий на фоне ночной темноты.

Некоторое время дорога шла через лес. Но наконец он начал редеть, и я увидел, что вдали едва заметно разгорается заря. Деревья совсем исчезли – и я очутился на пустынных городских улицах.
Мне пришлось затормозить на перекрестке у светофора. Ожидая в тишине (поблизости не было других автомобилей), я огляделся и стал смутно узнавать этот район. С облегчением определил, что нахожусь уже поблизости от дома Софи; в самом деле, улица, которая передо мной лежала, должна была привести меня прямо туда. Мне вспомнилось также, что квартира располагается над парикмахерской, и когда зажегся зеленый свет, я миновал перекресток и покатил по тихой улице, внимательно оглядывая дома. Когда вдали, на краю тротуара, замаячили две фигуры, я нажал на акселератор.

Пройдя немного по коридору, я заметил впереди какую-то суматоху. Примерно дюжина мужчин, крича и жестикулируя, наскакивали друг на друга, и мне сперва подумалось, что в атмосфере растущего напряжения разразилась ссора среди кухонного персонала. Но потом я увидел, что толпа медленно продвигается ко мне и что состав ее очень пестрый. Некоторые из собравшихся были одеты в вечерние костюмы, другие – явившиеся, вероятно, прямо с улицы – в анораки, плащи и джинсы. К ним присоединился и кое-кто из оркестрантов.

Обстановка на подступах к уборной Густава за время моего отсутствия почти не переменилась. Носильщики немного отошли от двери и теперь, тихонько переговариваясь, кучковались по другую сторону коридора. Софи, однако, стояла в той же позе, накинув на сложенные руки пакет и не сводя глаз с приоткрытой двери. Заметив меня, один из носильщиков подошел и произнес вполголоса:

Быстро шагая по коридору, я заметил несколько фигур, выстроившихся вдоль стены. Я присмотрелся: все они были одеты в кухонные комбинезоны и, кажется, ждали своей очереди, чтобы забраться в черный стенной шкаф. Заинтересовавшись, я замедлил ход и наконец повернулся и направился к ним.

Изменившийся вид зала поразил меня. Освещение было включено, и остающейся публики явно не хватало для продолжения концерта. Две трети слушателей ушли, прочие разговаривали в проходах. На сцене я, однако, не задержался, потому что заметил мисс Коллинз, которая шла по центральному проходу к дверям. Спустившись со сцены, я поспешно пробрался через толпу и когда приблизился к мисс Коллинз на расстояние оклика, она уже была у выхода.

Я оказался в большом современном офисе, подобного которому пока не видел в этом здании. Это была пристройка, сооруженная в основном из стекла. Лампы в комнате были потушены – и я увидел, что рассвет наконец занялся. Первые солнечные лучи неяркими пятнами скользили по шатким грудам бумаг, картотечным ящикам, справочникам и папкам, которые валялись на столах. Всего в офисе имелось три стола, однако в настоящий момент занят был один, за которым сидела мисс Штратман.

В полумглу коридора уже успел просочиться слабый утренний свет. Я взглянул на зеркальную нишу, где оставил Хоффмана, но тот исчез. Мимо картин в золоченых рамах я поспешил к зрительному залу. По пути мне встретился еще один официант с тележкой, наклонившийся, чтобы постучать в дверь, но в остальном коридор был пуст.

Тропа перерезала лес совершенно прямой линией, так что мне ясно были видны высокие железные ворота в дальнем конце. Софи с Борисом успели преодолеть на удивление большой отрезок пути, и я, торопясь изо всех сил, за несколько минут едва ли намного сократил расстояние между нами. Кроме того, мне все время мешала группа молодых людей, шедших впереди: когда я пытался их обогнать, они ускоряли шаги или расходились в стороны, перегораживая мне дорогу. В конце концов, когда Софи и Борис были уже в двух шагах от улицы, я бросился бежать через толпу, больше не заботясь о том, что молодые люди обо мне подумают.