Что делать японской виолончелистке-виртуозу, которую зовут на гастроли в Европу и Америку, а она патологически боится самолетов? Плыть морем? А что, если в заблокированном Панамском канале судно будет захвачено боевиками? Вспомнить давние уроки карате и в одной вспышке кровавого безумия выплеснуть все накопившиеся с детства фобии. Да и переносной зенитно-ракетный комплекс советского производства не так уж сложен в обращении...

Автор: Бэнкс Иэн

Скачать книгу Канал грёз: doc | fb2 | txt

Тюк, тюк, тюк… отдается в черепной коробке легкое постукивание — это растет давление.
Впервые услышав это постукивание сквозь шум своего дыхания и шипение сидящего на спине акваланга, обхватившего ее пластиковыми щупальцами и заткнувшего ей рот резиной и металлом, она испугалась. Сейчас она слушала эти щелчки спокойно, как будто там внутри включился неисправный метроном, неровно отсчитывающий удары костяного сердечка.
Постукивание в голове означало всего лишь реакцию организма на возрастание водяного столба над головой, по мере того как она, прорезав колышущееся зеркало воды, погружалась в глубь теплого озера, устремившись к глинистому дну, из которого торчали пни давно умерших деревьев.

«Panama — Puente del Monde» — гласила табличка с номером на дверце такси.
— Мост между мирами, — перевел мистер Мандамус, хотя Хисако уже и без него поняла, что значат эти слова. Это одно из названий страны. Другое — «Сердце Вселенной».
— О! — вежливо удивилась Хисако.
Дело было в восемь часов вечера на восемнадцатом причале в Бальбоа, в тот день, когда «Накодо», переплыв Тихий океан, встал в док. Они взяли такси, чтобы отправиться в столицу Панамы — Панаму, зарево огней которой подсвечивало снизу хмурые тучи, висящие над темной, с редкими оранжевыми высверками, массой Бальбоа-Хайтс.

Матросы как бы не замечали ее, но вели себя исключительно вежливо. Стоило ей появиться на верхней ступеньке трапа, как поднимавшийся навстречу матрос тотчас же, опустив глаза, спускался вниз, уступая ей дорогу; они смущались, когда она их за что-нибудь благодарила. Младшие офицеры были не намного общительнее, а старшие офицеры относились к ней как к равной, очевидно, выражая тем самым уважение, которого, по их мнению, она заслуживала как выдающийся специалист в своей области, поскольку считали ее профессию не менее сложной и важной, чем собственную. Капитан Исидзава держался с ней официально и холодно, как, впрочем, и с остальными офицерами, поэтому его сухой тон не казался ей обидным.

«Накодо» стоял у восемнадцатого причала уже неделю: какие-то неполадки с винтом, его заклинивало. После двухдневных беспорядков и введения комендантского часа было объявлено, что ситуация в городе стабилизировалась.

Молодой человек покачал головой и глотнул пива из своей бутылки. Остальные не принимали участия в дискуссии, даже Брукман с расстегнутым воротничком покуривал сигару, устало развалясь в кресле.

Она не ожидала такой красоты. Бугристые невысокие холмы по берегам канала были покрыты деревьями, которые поражали сотнями различных оттенков зелени; там и тут между ними попадались прогалины, поросшие кустами или травой, усыпанной яркими цветами. Она ожидала увидеть низкие берега и однообразие диких джунглей, но местный ландшафт был настолько разноцветен, растительность так многообразна, а пропорции так изящны, что это напомнило ей Японию. Канал сам по себе представлял внушительное зрелище, но если не считать того момента, когда корабль оказывался в темной щели на дне одного из огромных шлюзов, даже его размеры не казались такими угнетающими, как она думала. Когда судно вместе с бурлящей водой медленно поднималось, всплывая над окружавшими его стенами, перед глазами постепенно появлялись подстриженные лужайки и аккуратные здания, построенные по сторонам огромных парных шлюзов.

Сначала они прибыли на «Накодо». Люди на первой лодке были одеты в форму Национальной гвардии, но в любом случае они поднялись на борт незамеченными; никто не услышал приглушенного гула мотора их катамарана. Они сразу же направились на мостик и в радиорубку и, не встретив никакого сопротивления, захватили оба помещения; у них были пистолеты с глушителями и по-бульдожьи тупорылые автоматы «узи», никто не оказался настолько безрассуден, чтобы спорить с ними. Из темноты вынырнула следующая лодка, оттуда высадилось еще больше вооруженных до зубов бойцов, а в это время первая направилась к «Надии», захватив с собой Эндо, чтобы усыпить бдительность команды. Здесь их приближение было замечено, и все были подготовлены к появлению гостей. Эндо сказал, что им нужно видеть Блевинса. Капитан с женой и офицеры обедали; пришельцы приставили пистолет к голове миссис Блевинс и потребовали, чтобы ее муж вызвал радиста. Когда венсеристы пришли на мостик, там был офицер Дженни. Он попытался сопротивляться, но его стукнули пистолетом по голове. На том сопротивление на «Надии» было сломлено. Вторая лодка доставила на судно новых венсеристов, а катамаран с переодетыми в форму национальных гвардейцев боевиками, захватив с собой Эндо, отправился на «Ле Серкль». К тому времени, как Филипп связался по рации с двумя другими судами, те были уже захвачены, и радисты под дулами пистолетов ответили ему, что у них все замечательно.

Агуасеро налетел в середине дня; небо, подернутое тучками, внезапно потемнело, шум ветра, доносившийся снаружи, резко усилился. Затем разразился шторм, по стеклу иллюминаторов застучал дождь, за стенами салона завыл ветер; судно стало беспорядочно раскачиваться, кренясь то в одну, то в другую сторону под переменчивыми шквалистыми порывами, и заплясало вокруг швартовой бочки, как бык, привязанный к столбу за продетое в ноздри кольцо.

Он был примерно одного с ней роста, хотя гораздо мускулистей. На его свежевыбритых, медно-оливковых щеках теперь не было камуфляжной краски. Пахло от него одеколоном, и, глядя на его черные кудри, Хисако невольно подумала, что они подстрижены, а может быть, даже завиты под Че Гевару.

Вот она и встретилась лицом к лицу со своими страхами. Все давно шло к этому. Оно надвигалось, как отдаленный шторм, и вот наступило, а она оказалась безвольной и слабой, бестолково запуталась перед лицом ужаса, который она вновь и вновь старалась перебороть и с которым никак не могла сладить.
Однажды в школе, в кабинете физики, она пыталась соединить вместе два сильных магнита, северный полюс с северным и южный с южным, она потела и скрипела зубами, упиралась локтями в парту и наблюдала, как ее напряженные, дрожащие руки сжимали большие подковообразные куски металла, пытаясь не дать им увернуться, уйти в сторону, вывернуться из ее пальцев. Чувствуя, как слабеет, она вложила в последний рывок все свои силы и закричала, как выкрикивала, когда во время занятий кендо собирала для удара всю силу в нужную точку. Магниты скользнули один вдоль другого, вывернувшись из ее рук, словно живые, и с щелчком один из южных полюсов соединился с северным, так что в руках у нее оказался сплошной S-образный кусок металла. Ей потребовалось произвести над собой еще большее усилие, чтобы не швырнуть магниты на пол или просто не брякнуть ими о парту. Но она спокойно положила куски металла на место и немного склонила голову, как бы салютуя победе своего противника.

Тот же «ле-серклевский» катамаран, на котором они с Филиппом отправлялись в свои подводные вылазки, отвез ее на «Накодо». Сквозь рваные облака на воду падал яркий солнечный свет, она прижимала к себе футляр с виолончелью, и от запаха этой кожи ей стало как-то уютнее. Сукре сидел на носу, лицом к ней; Хисако видела в воде темные отражения футляра, самой себя и венсериста у подвесного мотора. На лице Сукре играла улыбочка, все ее вопросы о том, зачем они с виолончелью едут на «Накодо», он оставил без ответа. Всю дорогу он держал ее под прицелом своего «Калашникова». Хисако прикинула, что будет, если она запустит в него футляром с виолончелью. Защитит ли он ее от пули? Вряд ли. Автоматная очередь, скорее всего, прошьет катамаран, возможно, зацепит и сидящего на корме венсериста, но для нее шанс остаться в живых невелик.

Дверь закрылась, и она поняла, что осталась одна — наедине с jefe.
Белобрысый вздохнул и посмотрел на кончик своей сигары. Затем стряхнул сантиметра два пепла в стоящую на столе пепельницу.

Ее пальцы начинали болеть от каждого прикосновения к виолончели.
Прежде чем разойтись, демонстранты собрались вместе, чтобы проверить, кто арестован или ранен. Один из студентов вызвался отправиться с группой, которая должна была проводить полицейские автобусы до города и выяснить, что случилось с теми, кого они недосчитались. Остальные должны были вернуться на машинах и нанятых микроавтобусах.
Она обнаружила, что без всякого труда может хранить молчание; никто даже не заметил пережитого ею потрясения. Все остальные испытывали воодушевление, радуясь, что отделались всего лишь красными глазами да сопливыми носами. Они болтали, вновь переживая и пересказывая случившееся. Похоже, никто ничего не слышал про мертвого полицейского.

Свет залил помещение. Она метнулась налево, за другой верстак. Но было поздно, она знала, что опоздала. Было слишком светло, и ее не могли не заметить.
Она ожидала, что вошедший закричит на нее, но крика не последовало. Послышался как будто смешок, затем шорох, словно кто-то шарил рукой по железной переборке. Там что-то брякнуло. Вошедший заговорил по-испански, но она не могла разобрать слов. Она осторожно выглянула над верстаком. Разорванная белая петля пластиковой веревки, которой она была привязана к верстаку, лежала рядом с ножкой; ситуация была достаточно очевидной, но боевик на нее не отреагировал. Продолжая шарить по обшивке около двери, он выругался — ищет и никак не может найти выключатель.

Громыхание якорной цепи заглушило вопли боевика, но, вероятно, это был быстрый конец. Если бы она дождалась рассвета, то, наверное, увидела бы, как он вылетает из якорного клюза облаком алых брызг; от одной мысли, что его кровь разольется по поверхности озера, ее передернуло.

Вода была чем-то чуждым, противным и всепроникающим, она вкрадчиво просачивалась, пропитывая собой камуфляжную одежду, которая облепляла тело. Хисако набрала воздуха, нырнула, продираясь сквозь черную воду подальше от катамарана. Вокруг с барабанной дробью сыпались в воду пули. Сквозь эту дробь слышалось завывание подвесного мотора чужой надувной лодки.
Сапоги мешали плыть и тянули на дно. Она вынырнула, чтобы глотнуть воздуха, и, выворачивая шею, оглянулась на надувную лодку; до нее было все еще очень близко. Она подтянула сначала одну ногу, затем другую, освобождаясь от сапог. Осматриваясь, она старалась надышаться впрок; чужая лодка была не видна из-за той, с которой она только что спрыгнула, но пули так и свистели над головой. Вокруг катамарана вода была белой от вскипающих фонтанчиков. Отворачиваясь и набирая воздух, чтобы снова нырнуть и отплыть подальше от катамарана, она сняла с пояса оставшуюся гранату и расстегнула пряжку ремня. Граната и ремень выскользнули из ее пальцев, исчезли в глубине темного озера.

Отец умер за три месяца до ее рождения; он ни разу не держал ее на руках. Но говорили, что ей повезло, потому что она могла бы родиться и уродом. Это было через много лет после Пикадона, и, может быть, он и без того умер бы от рака. Так получалось по статистике. Все сводится к вероятности; клетчатая картина опасной неопределенности, которая лежит под физическим миром и является его абсолютным, хотя и абсолютно неопределенным, основанием. Так что, возможно, его убила бомба, а возможно, и нет.
Его разрезали, надеясь удалить опухоль из живота, но когда увидели, что там внутри, то не стали трогать и просто зашили. Он остался в больнице, вернулся оттуда ненадолго, чтобы побыть с беременной женой, но через несколько недель боль стала такой нестерпимой, что его снова госпитализировали.