Скачать Сиротский Бруклин (Motherless Brooklin) читать книги, бесплатно

Никогда не пытайтесь судить о человеке по внешности. Взять, к примеру, меня: нацепите на меня соответствующие шмотки, и я запросто сойду за карнавального зазывалу, аукциониста, уличного актера-мима или сенатора, устраивающего обструкцию сопернику. А причина всему – мой Туретт . Мышцы, которые заведуют у людей речью, у меня очень редко пребывают в покое, будто я постоянно то ли шепчу, то ли старательно читаю вслух. Кадык так и подпрыгивает, челюстная мышца пульсирует под щекой, как миниатюрное сердце, однако при этом не раздается ни звука, слова беззвучно вырываются из моего горла, словно призраки самих себя, пустые фантики дыхания и тона. (В фильме про сыщика Дика Трейси мне бы пришлось играть Мамблза.) В этом недоделанном виде слова вырываются из рога изобилия моего мозга, чтобы добраться до оболочки мира, пощекотать реальность, как пальцы щекочут клавиши пианино. Ласково, легко. Они моя невидимая миротворческая армия, миролюбивая орда. Они не причиняют зла. Они успокаивают и объясняют. Поглаживают. Они повсюду устраняют недостатки, укладывают волоски на место, улаживают скандалы. Пересчитывают и полируют серебро.

Кони закрутил руль, чтобы выехать с места парковки, и «линкольн» тут же ударился о бамперы стоявших впереди и сзади автомобилей, отчего на них остались вмятины. Ну, разумеется, мы оказались в ловушке. Гилберт осторожно подал назад, и мы уже были готовы выскользнуть, но тут дорогу нам загородило такси. Мы опять оказались запертыми. Черный автомобиль тем временем свернул на Вторую авеню.

Мы оба затаили дыхание и смотрели вперед, пока Кони не выехал на нужную улицу. Тогда я решился обернуться назад. Глаза Минны были полуприкрыты, его небритый подбородок судорожно дрожал, словно он пытался сдержать крик. Заметив, что я смотрю на него, Фрэнк подмигнул. В ответ я дважды пролаял – «йафф, йафф!» – и невольно заморгал.

Я вырос в библиотеке приюта для мальчиков «Сент-Винсент», в той части Бруклина, которая до сих пор не интересует ни одного застройщика, так что вряд ли здесь когда-нибудь будут строить или ремонтировать дома. Не то что в районе Бруклин-Хайтс, Коббл-Хилл или даже в Бэрум-Хилл. Приют вообще-то примостился на склоне, где расположен Бруклинский мост, но его не видно ни с Манхэттена, ни с самого моста. Кажется, он завис над восемью улочками, на которые выходят бесцветные одинаковые здания гражданских судов, где некоторые из мальчиков успели побывать. Еще можно сказать, что приют находится недалеко от сортировочного отделения Бруклинского почтамта – здания, которое сверкает и шумит по ночам. Его ворота то и дело со стоном открываются, чтобы пропустить огромные грузовики с целыми горами тех таинственных предметов, – никому из нас даже держать их в руках не доводилось! – которые обычно называют письмами…

Раскачивать буксир – означало испытывать терпение Минны. Всякий раз, когда ты пытался прорваться вперед, слишком много говорил, злоупотреблял гостеприимством или переоценивал пользу какого-либо метода или подхода, ты был виновен в раскачивании буксира. «Раскачивание буксира» было своего рода расстройством мозга, причем универсальным. Любой, кто считал себя хоть в чем-нибудь забавным, с большой долей вероятности мог быть уверен в том, что он «раскачивает буксир». Знать, когда шутка закончилась или словесный спор завершился, и уйти до того, когда буксир начнет раскачиваться, – это было искусство (причем особым шиком считалось сдержаться, когда ты был готов толкнуть его как можно сильнее. Вообще не суметь сдержать смех – это было так низко и пошло, что не заслуживало даже специального названия).

Вот тебе и хвастовство Тони его итальянскими предками! Минна заговорил о том, что мы сами подозревали – ничего особенного в происхождении Тони не было, он был таким же, как мы, а Минна знал все хитросплетения наших судеб, знал наших родителей и мог в любое мгновение представить их нам.
Иногда он посмеивался над нами, изображая из себя то всезнайку, то абсолютно невежественного человека – мы не могли отличить одного от другого. Однажды, когда мы были с ним одни, он сказал:

Наши свидетели смяли свои бумажные пакеты и задумчиво вздохнули.
Тони уронил палку и отвернулся. Он сам себе был противен, не мог смотреть мне в глаза. Хотел было что-то сказать, но передумал и трусцой побежал за Гилбертом и Дэнни, шагающими вверх по Хойт-стрит, прочь от отвратительной сцены.

Парни Минны носят костюмы, парни Минны водят машины. Парни Минны подслушивают телефонные разговоры. Парни Минны стоят у него за спиной, сунув руки в карманы, и выглядят угрожающе. Парни Минны носят деньги. Парни Минны собирают деньги. Парни Минны не задают вопросов. Парни Минны отвечают на телефонные звонки. Парни Минны принимают и передают пакеты. Парни Минны гладко выбриты. Парни Минны четко следуют указаниям. Парни Минны стараются быть такими же, как Минна, но Минна мертв.

Повернувшись ко мне спиной, Джулия опять подошла к кровати. Сунув одно платье в чемодан, она расстегнула второе, опустила его к ногам и стала надевать на себя, стараясь не ступить каблуками на подол. Я изо всех сил вцепился руками в дверцу, чтобы, как котенок, не броситься на блестящую ткань, пока она натягивала платье на бедра и плечи.

Мы вышли на улицу. Коп дождался, пока мы свернем за угол, в относительный мрак Берген-стрит. Как только мы прошли остановку поезда «Ф», в нескольких метрах от дверей «Л amp;Л», инспектор буквально набросился на меня. Схватив меня за воротник, отчего тот впился мне в шею, коп толкнул меня к стене, выложенной мозаикой. Я прижал к груди скрученный в трубку журнал и пакет от Зеода с сэндвичами и газировкой и прикрывался ими, словно перепуганная старушка, которая прижимает к себе старенькое портмоне. Уж я-то знал, что копу давать сдачи нельзя ни в коем случае, хотя был гораздо крупнее и сильнее его физически.

(во сне страдающий синдромом Туретта избавляется от тиков)
(или тики избавляются от него)
(или ты идешь рядом с ними, оставив, к собственному изумлению, себя позади)

Бывают дни, когда я встаю утром, бреду в ванную комнату, включаю воду, а потом поднимаю голову и даже не узнаю собственную зубную щетку в зеркале. Я хочу сказать, что этот предмет начинает мне казаться каким-то странным, его форма – необычной, ручка – какой-то чудной, а щетинки – дурацкими, неподходящей длины. И я начинаю сомневаться: видел ли я когда-нибудь эту щетку, или кто-то ночью тихонько прокрался в ванную и заменил мою старую щетку новой? Это касается не только зубных щеток, но и вообще всех предметов – для меня они могут неожиданно стать новыми и даже живыми, и я не понимаю, то ли это один из симптомов Туретта, то ли нет. Такого в специальной литературе я никогда не встречал. Кстати, в этом заключается еще одна странность мозга, охваченного синдромом Туретта: я не в состоянии контролировать собственный опыт. Вообще-то любые странности следует рассматривать как возможный симптом заболевания; симптомы всегда стараются проникнуть в те области моей жизнедеятельности, где прежде не встречались, и громогласно заявить о себе, обойдя соперничающие симптомы и заняв главенствующее положение. Да уж, у меня в голове оживленное движение транспорта. Причем двустороннее.

«Съешьменяореос», – неслышно прошептал я. Отогнув целлофановую упаковку, я вытащил еще одно печеньице из коробки и обнюхал его шоколадную верхушку. Позволив ароматным крошкам печенья пощекотать мне язык, я вынул следующее печенье и проделал ту же операцию. Они были совершенно одинаковыми. Я сложил оба обнюханных печенья в одну кучку. Мне было необходимо найти хорошее или плохое, чтобы почувствовать между ними разницу.

Я не доверял Тони.
И я понял, что прав, еще до того, как он мне ответил.
– Мне удалось узнать кое-что, – заявил Тони после паузы. – Но пока что нам необходимо сплотить наши ряды, Лайнел. Тебе следует вернуться в офис. Потому что у нас тут возникли кое-какие новые проблемы.
Даже по его голосу я слышал, что он лжет – лжет с легкостью и ничуть не колеблясь. Да и стоило ли напрягаться, ведь звонил всего лишь Эссрог.

Было только две вещи, которые Фрэнк Минна никогда и ни при каких обстоятельствах не обсуждал после своего возвращения из ссылки и основания детективного агентства. Первая – это истинная причина этой ссылки, подтолкнувшая его исчезнуть в тот майский день, когда его брат Джерард увез Фрэнка из города. Мы не знали, почему он уехал, куда направился, чем занимался все то время, пока его не было, и почему он все-таки вернулся назад. Мы не знали, как он познакомился с Джулией и женился на ней. Мы не знали, что случилось с его братом Джерардом. Их совместный отъезд «в горы» был столь поспешен, что иногда мне было даже трудно поверить в то, что отсутствие Фрэнка Минны длилось целых три года.

Однако по глазам Тони я понял, что он и так отлично знает, где именно следует искать тех швейцаров. Он лишь хотел узнать, что именно мне известно. И еще Тони явно охватила паника.
– На Парк-авеню, 1030, – ответил я. – …Паркдесять! Аведесять!
Он с силой сжал руль. Вместо того чтобы смотреть на меня, Тони устремил взгляд куда-то вдаль.

Итак, я сел и подождал, спрашивая себя, что, собственно, я тут делаю, хотя мне было довольно трудно сидеть с прямой спиной, как у окружавших меня людей. Я посмотрел на Киммери. Ее глаза уже были мирно закрыты. Прошло двадцать четыре часа – примерно столько времени назад мы с Гилбертом вчера вечером припарковали автомобиль у этого здания, – и я все больше и больше удивлялся всему увиденному в «Дзендо», хотя и старался скрыть это. Разговор, который я подслушивал в наушники, насмешливые интонации собеседников – все это казалось невозможным в стенах подобного заведения. Сейчас я слышал лишь нежный, успокаивающий голосок Киммери да еще, разумеется, бурлящие без остановки в моей голове слова.

Меня так и подмывало напомнить ей, что она все-таки отодвинулась в сторону, чтобы ее не раздавили, но это было всего лишь одно возражение против тысяч других.
– Ты не понимаешь, – сказал я. – Я не приводил великана в «Дзендо». И никто не знал о том, что я собираюсь туда.
– Значит, надо полагать, что он следил за тобой. – Киммери пожала плечами, не желая вступать в спор. Для нее было очевидно, что мы с гигантом тесно связаны друг с другом. Я стал причиной его появления в «Дзендо», а значит, несу ответственность за его существование.

А теперь смотрите на меня. Час ночи, я выхожу из такси напротив «Дзендо» и оглядываюсь по сторонам, проверяя, не ехала ли следом какая-нибудь машина, не светятся ли красными огоньками сигарет окна припаркованных на спящей улице автомобилей; я иду, сунув руки в карманы, чтобы возможные наблюдатели решили, будто я прячу в них пистолет. Холодно, и мой воротник поднят, как у Минны, и еще я небрит, как Минна. Мои каблуки громко стучат по мостовой. Вот каков я – темный силуэт на фоне ночного неба, внимательный, цепкий взгляд поверх воротника, плечи приподняты. Иду себе прямо навстречу конфликту.

За мыслями о сексе и еде мое внимание как-то рассеялось, так что я с некоторой долей удивления увидел, что Тони выскакивает из офиса, причем выражение его лица такое же яростное, как в то мгновение, когда он взялся за бумаги. На мгновение мне показалось, что Тони меня заметил. Но он повернул к Смит-стрит, пересек Берген-стрит и исчез за углом.
Его исчезновение не произвело на гиганта никакого впечатления. Он не шевельнулся, не забеспокоился.
Мы ждали.

У меня было такое чувство, словно мой тик передался телу автомобиля и оно стремится прикоснуться к откосу дороги или к движущимся вокруг меня телам. И я не мог прогнать это чувство, пока снова не услышал ее голос.
– Киммери.
– Лайонел.
– Я снова тебе звоню.
– Но ведь телефонные разговоры из машины очень дорогие!
– Я не плачу за них, – пробормотал я. Я был охвачен навязчивой техномагией, сотовый телефон соединял нас сквозь пространство и время.
– А кто платит?
– Один из тех дзен-буддистских швеймаров, с которым я вчера познакомился в машине.
– Швеймаров? – недоуменно переспросила она.
– Швейцаров, – поправился я.
– М-м-м… – промычала Киммери что-то неопределенное. Кажется, она что-то ела. – Ты слишком часто звонишь.

Глядя на скошенную стеклянную перегородку, за которой он кудесничал, я почему-то вспомнил о перегородке из плексигласа на Смит-стрит, за которой работали ребята из винного магазина. Я помахал ему в ответ, и он кивнул – немного судорожно, по-туреттовски. Осчастливленный неожиданным чувством родства, я тут же повторил его жест. Так мы с ним несколько раз покивали друг другу, а потом он театральным жестом принялся ловко снимать кожу с красной рыбины.

Жила– была девушка из Нантакета.
Нет, в самом деле, она была именно оттуда.
Ее отец с матерью были хиппи, так что она была маленьким хипповым ребеночком. Ее отец не всегда проводил время в Нантакете с семьей. А если и приезжал к семье, то ненадолго, и со временем его визиты становились все более короткими и редкими.
Девочка привыкла слушать пленки, которые оставил ее отец – серию лекций Алана Уоттса – введение в восточную философию для американцев в форме популяризаторских юмористических монологов. После того как отец вообще перестал приезжать, девочке постепенно стало казаться, что чарующий мужской голос на пленке – это и есть голос ее отца.
Когда девочка подросла, она поняла, что ошибается, но к тому времени она уже успела послушать Алана Уоттса сотни раз.
Когда ей исполнилось восемнадцать лет, она поступила в колледж в Бостоне на художественное отделение, которое отчасти было еще и музеем. Девушка ненавидела колледж, ненавидела своих соучеников, ненавидела притворяться художницей и через два года ушла из колледжа.

А потом где-то, когда-то круг замкнулся. От меня это держали в большой тайне, но я знал о ее существовании. Мужчина – двое мужчин? – нашли еще одного мужчину. Использовали оружие – пистолет, нож? Скажем, пистолет. Сделали дело. И сделали его хорошо. Заставили заплатить долг – жизнь за жизнь. Окончилась история отношений между двумя братьями, история братской любви-ненависти, оборвалась мелодия – сумбурная и разухабистая. Нотами в этой мелодии были другие люди, мальчишки, ставшие парнями Минны, бандиты, монахи, швейцары. И еще женщины, особенно одна женщина. Важна была каждая нота, но основной мотив вели братья, и вот разыгран заключительный аккорд – был ли это вопль? кровавая драка? прерванный стон? – или все происходило в тишине? Я, испытывая некоторую вину, придерживаюсь именно этой точки зрения. Пусть все закончится тишиной. Пусть Рама-лама-динг-донг умрет во сне.

Главная: Сиротский Бруклин (Motherless Brooklin)