Главная: Свидание вслепую (Blind date)

Еще в школе Джордж Левантер приучил себя к удобному расписанию: четыре часа послеобеденного сна позволяли ему сохранять умственную и физическую бодрость до самого рассвета, когда он снова засыпал на четыре часа и просыпался вполне готовым к дневным занятиям.

Рано утром Левантер поехал в Аратус, трехэтажное шале с гаражами, теннисным кортом и металлическими скульптурами, украшающими большой частный парк. Подъездная аллея была недавно подметена и присыпана песком, да и все вокруг шале свидетельствовало о том, что за ним постоянно присматривают.

Левантер любил кататься на лыжах в одиночестве. В карман своей куртки он обычно клал небольшой фотоаппарат и то и дело останавливался, чтобы заснять контрастные и изменчивые высокогорные пейзажи. Как-то он решил отправиться на Аваль, самый длинный лыжный маршрут в Вальпине. Наверху там всегда было довольно ветрено, так как рядом простирался ледник под названием Солнечный Пик, зато на протяжении целой мили шел идеально пологий спуск. За этим спуском следовала череда небольших подъемов, заканчивающаяся ровным плато, а за ним — первый из пяти очень крутых спусков, благодаря которым трасса считалась одной из лучших в Альпах. Добравшись до плато, Левантер наткнулся на группу из четырех лыжников, медленно спускавшихся вниз против ветра. Труднее всех явно приходилось молодой женщине, одетой не в лыжный костюм, а в овчинный полушубок и шерстяные рейтузы. Было очевидно, что ее пугает и крутизна ожидающего ее спуска, и открывающаяся перед ней трасса. Всякий раз, набирая скорость на спуске, она тут же ее замедляла и сворачивала с трассы. Резкое движение направляло ее вверх по склону, и она металась так зигзагом, пока, в отчаянной попытке остановиться, не увязала в глубоком снегу. У нее то и дело расстегивались крепления, отчего лыжи болтались на одних только прикрепленных к лодыжкам ремешках. Болтающиеся лыжи доставляли ей страшное неудобство. Левантер видел, что это случилось с ней уже несколько раз, и удивлялся, почему она до сих пор не поранилась о стальную окантовку лыж.

Когда по радио передали первые короткие сообщения о взрыве, убившем заместителя министра и двух его телохранителей, Левантеру казалось, что он совершил это убийство давным-давно.

Левантер понимал, что должен покинуть страны Советского блока, но при этом сознавал, что ему нужно иметь какую-то профессию, которая позволила бы выжить на Западе, профессию с общим для всех языком. Заканчивая после службы в армии университет, Левантер записался на вечерние курсы фотографии и немедленно оборудовал себе темную фотолабораторию.

Левантер начал возбуждаться. Он убеждал себя, что, оставаясь в таком положении, она не сможет его узнать, и чувствовал себя уверенным. Сумерки продолжали сгущаться. В лощине, среди густого кустарника он был в безопасности, как те маленькие ящерицы, которые разбежались у него из-под ног, когда он толкал девчонку сквозь заросли.

Другой иммигрант из Европы, знаменитый поэт, пригласил Левантера на прием по случаю помолвки своего сына, выпускника Йельского университета. Невеста сына, с которой они вместе учились, была из семьи банкиров, и среди двухсот приглашенных почти все были «местные», как называл их поэт,— то есть родственники и друзья семьи невесты из Новой Англии.

Левантер часто размышлял о том, что европейское воспитание наверняка приучило его уделять больше внимания всевозможным формулярам, вопросникам, бланкам и штампам, чем это присуще людям, родившимся в Америке. Он никогда не посылал безликих конвертов, но обязательно с наклейками: МЕЖДУНАРОДНАЯ ПОЧТА, СРОЧНО, ОБРАЩАТЬСЯ ОСТОРОЖНО, ОБЫЧНАЯ ПЕРЕПИСКА, ОСОБОЕ ВНИМАНИЕ — поскольку знал, что это привлечет внимание и выделит его письма из всех прочих. Один его американский знакомый, бизнесмен, как-то сказал ему, что, получая письмо от Левантера, его секретарша всякий раз была уверена, что доставка письма не может ждать и минуты и передавала его своему начальнику немедленно, даже если приходилось отправлять его на дом с курьером.

Они проснулись на следующее утро поздно. Джолена вся была в синяках и с трудом двигалась. Они спустились вниз. Холл был заполнен Малыми Американцами. Новый лозунг «РАСПРЯМИ ПЛЕЧИ — И С ТОБОЙ БУДУТ СЧИТАТЬСЯ!» сообщал об открытии конференции.

Обе стороны деловой нью-йоркской улочки были забиты машинами, поэтому Левантеру пришлось припарковаться сзади. Не успел он выключить двигатель, как на противоположной стороне улицы показалась полицейская машина. Опустив стекло, наружу высунулся сержант:

Левантер ехал на машине из Швейцарии во Францию. Он миновал швейцарский пограничный контроль и оказался на нейтральной полосе — разделяющем две границы участке шоссе протяженностью в четверть мили. И именно там увидел молодую женщину, стоявшую у автомобиля с открытым капотом и зажженными сигнальными фарами. На ней была расширяющаяся книзу футболка, с большой печатной надписью на груди и спине: ЛИСИЧКА. Левантер остановился рядом и поинтересовался, не нужна ли какая помощь. Женщина ответила, что ждет механика и что ей можно помочь ожидать механика вместе.

Страстно желая помочь Джей-Пи, Левантер позвонил своему приятелю, арабскому дипломату.
— Что я могу сделать?— спросил дипломат.
Левантер не колебался.
— Попробуйте разузнать, не окажется ли Джей-Пи в опасности, когда вернется домой?

Как-то летом Левантер поехал в Париж провести маркетинговое исследование перспектив продажи новой американской модели лыжных креплений. Перед самым возвращением в Нью-Йорк он получил длинное письмо от Войтека. Тот писал, что они с Джибби остановились в Калифорнии у ее подруги Шэрон, которая вот-вот должна родить, и что Шэрон приглашает Левантера присоединиться к ним на весь конец августа.

Чтобы заключить сложную сделку, в которой участвовали компании, расположенные на обоих побережьях Америки, Левантер снял дом в районе Беверли-Хиллз, неподалеку от Сьело-Драйв, и курсировал между этим домом и своей квартирой в Нью-Йорке.

Раздался звонок от Серены. Она летела в Лос-Анджелес и была свободна на всю ночь. «Проведем ее вместе»,— сказала она. Левантер немедленно отменил все свои планы, чтобы через три часа встретить ее в аэропорту. Почти автоматически он спросил:

Левантер опубликовал в «Инвесторз Квортерли» статью о роли случая в творческом инвестировании, и его статья была кратко изложена или перепечатана многими газетами и журналами. Он получил множество откликов от читателей. Одно из писем, на изящном бланке парижского отеля «Риц», было подписано миссис Мэри-Джейн Кирклэнд. Она писала, что предмет его исследования очень заинтересовал ее, и упоминала имена нескольких инвесторов-новаторов, которых она знала. Она сообщила, что собрала кое-какие частные публикации по теме его исследования и предложила Левантеру посмотреть их в библиотеке ее нью-йоркской квартиры. Миссис Кирклэнд объяснила, что сама лично не собирается приезжать в Нью-Йорк в ближайшие два месяца, но предупредит охранника, чтобы тот пустил Левантера в библиотеку.

Мэри-Джейн предложила пожениться. Услышав эти слова, Левантер почти испугался. Он боялся, что женитьба на ней — лишь первый шаг на пути созидания их собственной судьбы. Его не оставляло предубеждение, что если они поженятся, счастливый случай превратится из благодетеля в жестокого террориста и накажет их обоих за попытку установить контроль над своими жизнями, осуществить жизненный заговор. Он решил, что этот страх объясняется отголосками его детства, когда он читал один роман за другим и полагал, что если в романах отражается правда жизни, то он без труда сможет предугадывать их сюжеты, даже не читая все эпизоды подряд, а следовательно, и в жизни есть сюжеты, которые можно предугадать.