Скачать Идеаль (Au secours pardon) читать книги, бесплатно

Окончательно я сошел с ума в год своего сорокалетия. До того, как водится, я делал вид, что вполне нормален. Однако финал комедии нравов чреват безумием. Со мной это произошло после второго развода. У меня оставалось немного денег, и я решил уехать из Франции. Я любил и полюблю еще, но тогда я очень надеялся, что смогу обойтись без любви — «смешного чувства, сопровождаемого непристойными телодвижениями», как говаривал Теофиль Готье. Удалось же мне завязать с тяжелыми наркотиками, почему же для любви надо делать исключение? Впервые с рождения я жил один и собирался этим воспользоваться. Возможно, я был лишь типичным представителем нашего бесхребетного времени.

Мое занятие трудно считать профессией: скаут, охотник за талантами, ну и название. Я должен был отыскать самую красивую девушку на свете, и в России у меня глаза разбегались. Иногда мне казалось, что я нечто среднее между дармоедом, контрабандистом и сутенером — этакий стервятник, пожирающий живую плоть, капитан Ахав, чей белый кит звался на сей раз Миряной, Любой или Варварой. Мой карьерный рост зависел от нескольких промеров, объема груди, изгиба бедер и игривого личика. По строптивому носику, чувственному рту и выпуклому лбу я научился распознавать куколку, укутанную в шелковистый кокон. Я строго следил за соотношением длина шеи/расстояние между глазами и выискивал пленительную несогласованность дерзкой юной груди с целомудрием хрупкой надключичной впадины.

Точно знать, на что встает у мужиков, входило в мои обязанности. Покупательский раж у баб вызывают девицы, возбуждающие их мужей. А в начале XXI века мужчин возбуждает чистота. Вынь да положь им чистоту, сами себе опротивели, что ли. Мужиков теперь привлекает только нимфеточная внешность, поэтому все тетки рядятся в розовых девочек-припевочек. Я всегда с недоверием относился к парням, которые тусуются с юными созданиями, — это либо сен-тропезские крутышки, либо скрытые гомики. Они выступают с ними словно павы и кайфуют, как автомобилисты за рулем новенького спортивного купе. В наше время, когда красивая женщина стала переходящим знаменем, многие вечеринки весьма смахивают на конкурс такс — выигрывает тот, кто продефилирует с самой свеженькой зверушкой под руку. Хозяева ревниво сравнивают фигуры своих спутниц, размер глаз, аромат волос и длину поводка.

Не знаю, как сердце, но тело у меня точно бьется. Вряд ли я заслужу прощение вашего Господа, зато мой рассказ поможет мне не меньше психоанализа, а обойдется наверняка дешевле. При всем желании трудно найти диван, роскошнее вашего огромного, перегруженного иконами храма. Впервые я увидел его морозным вечером, когда, во власти алкогольных паров и спеси, я взбрыкнул и, бросив друзей, отправился домой пешком. «Через пятьдесят метров сверните налево», — предупредила меня моя механическая подруга, сидящая в кармане плаща. Ослепительная полная луна взгромоздилась на звонницу, как шлюха на клиента. Я остановился, чтобы насладиться зрелищем этого исполинского пирога, испеченного прямо на берегу замерзшей реки.

Надо просто дождаться, пока намеченная жертва нагнется, чтобы достать что-нибудь из сумки, стоящей на полу. Подкрасить губы, высморкаться, прыснуть себе вентолина от астмы или закурить — первобытные рефлексы берут свое. А хищник тут как тут, он затаился в полумраке, подстерегая полоску розового стринга, вылезшую из джинсов «Дизель»… Они чувствуют, что отданы на милость субъекта, присевшего возле них на корточки, и от их неприступности не остается и следа. Нелепость обезьяньей позы способствует взаимопониманию. Расставив ноги и оголив темную бороздку, особенно не позвездишь — наступает этап взаимоизучения. Назовем его братством бабуинов.

Оттого что я все время грыз ногти, пялясь исподлобья на малолеток, у меня вырос горб. Я кадрил самых непорочных в надежде, что не захочу их. А трахался с ними, только чтобы не поцеловать. У меня создавалось ощущение, что я сношаюсь с глянцевой бумагой. Приятно было помять немножко журнальных куколок. У меня выработался закаленный взгляд мужика, перешедшего от фрустрации прямиком к пресыщенности. Мое тщательно продуманное равнодушие очень нравилось новоиспеченным моделькам. Мотаясь с одной вечеринки на другую в компании самых обалденных красоток на свете, я глушил себя таблетками. Подумать только, когда-то мужчины соглашались страдать! Наше поколение решительно против этого.
Лично я, как только подступала тоска, сразу заглатывал пилюлю.

Сергей, мой друг-олигарх, часто говорит мне: «Zatknis! Хватит плакаться, Октав, в жопе ты никогда не будешь — в тебе пропал проктолог». Я познакомился с этим потешным миллиардером во время моих ночных марш-бросков. Я прозвал его Идиотом в честь Достоевского. Он живет исключительно в окружении ваннабляшек, живого свидетельства его успеха. У него был громкий роман с русской Пэрис Хилтон (по имени Ксения). Крупной нефтяной компании, которой руководит Сергей, принадлежат (в числе прочего) два завода по производству уникальных компонентов, редчайших эссенций и тончайших ингредиентов, уничтожающих морщинки в уголках глаз. Он свято бережет секрет омолаживающих масел, как «Кока-Кола» — свою формулу. Надо будет как-нибудь спросить у него, из чего сделаны его кремы, источник вечной молодости.

Выйдя из тюрьмы, я начал переписываться по электронной почте с девушкой, фотографии которой никогда не видел. Она нашла мой адрес в справочнике выпускников Школы Боссюэ. Это была гениальная особа, одинокая и образованная, она посылала мне цитаты из малоизвестных стихов и перекачивала свою любимую музыку: «Mazzy Star», «Dusty Springfield», «Anthony & The Johnsons». Вкусы у нас совпадали, и при этом мы надеялись, что они очень оригинальны. Она смешила меня, ее тексты звучали весьма эротично. Вечерами я спешил домой к компьютеру, чтобы поскорее прочесть ее печальные шутки и похабные анекдоты. Она описывала мне, как мастурбирует в туалете на работе, рассказывала о парнях, которых любила безответно, и о тех, кто тут же становился досадной обузой, о тусовках в лесбийских барах, где она целовалась с подружками, и о том, как надиралась водкой с яблочным ликером. По истечении нескольких недель я решил, что влюбился, и назначил ей свидание.

Теперь позвольте представиться: Октав Паранго, французский скаут, застрявший в стране, которая равняется тридцати Франциям. Работаю на людей, считающих, что женщина старше двадцати четырех лет — та еще рухлядь. Моя деятельность не может на мне не отразиться — я, например, не праздновал свое сорокалетие. Я старею в мире, где стареть запрещено. Я привык косить под молодого: черные мятые рубашки, прорванные на коленях джинсы, кашемировый свитер с треугольным вырезом от «Zadig&Voltaire» на голое тело, взъерошенные волосы, типа только что с постели в любое время суток, плюс недельная бородка для легкого налета бунтарства (вообразите себе большевика с машинкой для стрижки в зубах), спортивные туфли, спорта не нюхавшие, майки-поло в облипку в подражание худющим британским рокерам и джинсы «слим» с заниженной талией, чтобы не обтягивали валик растущего брюшка. Я не пользуюсь дезодорантом — чем вонючей, тем моложе.

Чтобы доходчивее объяснить вам, как я стал фашистом, я должен рассказать об отце: мне кажется, я пошел в него. Когда родители развелись, отец, возвращаясь из Гонконга, Сингапура или Сиднея, иногда забирал нас со старшим братом к себе на уик-энд. Он жил в двухэтажной квартире с деревянными балками на улице Мэтра Альбера. Мы спали наверху, у каждого была своя комната. Меня уже тогда мучила бессонница. Ночью я слышал, как внизу тренькают кусочки льда в хрустальных стаканах с виски и вылетают пробки из бутылок. То и дело звонили в дверь. С первого этажа до меня доносился девичий смех.

Вот уже год, как я живу в Москве, Городе Обманутых Надежд. Красота здесь стала национальным спортом. Россия огромна, а жители ее бедны — единственное их развлечение состоит в чтении стихов, прогулках по березовым рощам и послеобеденном сне на берегах широких медленнотекущих рек. Купола их церквей похожи на шарики мороженого в золотой фольге. Здесь проживает крупная беднота — бывает же крупная буржуазия. В ваших краях мужчины умирают в пятьдесят лет, а их вдовы продают котят у входа в метро. Время от времени старухи гибнут от удара сосульки, свалившейся со строительных лесов. Московская зима — неслабое зрелище.

Итак, я согласился на это задание, не такое, как все, — найти новое лицо для «Л’Идеаля», мирового лидера косметической промышленности. Как я уже вам объяснил, в нашем пресыщенном мире хорошо продается только невинность. Отдел сбыта «Л’Идеаля» решил модернизировать имидж фирмы (читай: «вытурить старую каргу»). Их пиар-стратегия основана на сегментировании аудитории: пятнадцать — двадцать пять лет (проблемы угреватой кожи); тридцатилетние (считают, что им по-прежнему двадцать); сорокалетние (размечтались, что им все еще тридцать); пятидесятилетние (надеются, что их подтяжки не видны). Мне повезло — я занимался пятнадцати — двадцатипятилетними. Скорее пятнадцати, чем двадцати пяти. Я стал скаутом в модельном агентстве «Аристо».

Припоминаю, что на пути в Нижний Новгород я уснул в поезде бутылочного цвета, разрезавшем заснеженную землю на две гигантские половинки кокосового торта. Вагоны катили между рядами мертвых тополей, которые возродятся к весне, — деревья, по примеру Христа, воскресают каждый год. Как вы знаете, batiushka, на берегах Волги возвышаются едва ли не самые красивые соборы в стиле московского барокко (Михайло-Архангельский, Спасо-Преображенский, церковь Рождества и Благовещенский монастырь); зимой их купола похожи на безе. Когда пересекаешь реку, они маячат вдалеке, словно роскошные десерты на подносе официанта в противоположном конце ресторанного зала. Еще в детстве, в По, тоскуя за семейным обедом, я грезил о «плавучем острове», который казался мне вожделенной экзотикой. Но когда я бороздил местные бары в поисках сексуального апофеоза с блестками на губах, клянусь вам, я забывал свою беарнскую юность.

Ой, да у меня таких историй хоть отбавляй. Аня, Юнна, Мария, Ирина, Евгения, Марта, Галина… я разбирал этих сказочных принцесс по косточкам, терял их, избегал, удерживал, забывал, классифицировал, производил селекцию, шорт-листовал, сравнивал, снобировал, соблазнял, отвергал и тосковал по ним… Работа есть работа: сначала красоту надо пригубить, потом уже губить. Для этого требовалось прежде всего заверить счастливую избранницу в своей порядочности, затем потрясти пачкой рублей перед ее родителями; потом уже агентство вступало в игру и продавало юность по дешевке во имя омолаживающих кремов.

— С ума сойти, Тань, ты все время ешь и ни грамма не прибавляешь!
— Ну, Октав… это как посмотреть!
Она слишком много вдохнула, чтобы быть искренней. Да, в итоге я все-таки снова увиделся с Таней из Нижнего. Она была страшно этим польщена, не понимая, что я ей позвонил, только чтобы ее забыть. Правильно, я хвастался, что не записал ее телефона, и соврал только наполовину. Я выцыганил ее номер у подруги Кати, тусовавшейся с Жан-Мишелем, моим французским приятелем, которого тоже зачем-то занесло в Нижний. В ресторане к нам пристала цыганка, торговавшая розами. Я купил у нее все букеты.

Поначалу я имел снежно-бледный вид. Такого количества мертвецов, как в вашем городе, я никогда не видел. Народ гибнет, переходя Тверскую, — поскольку светофоров там нет, машины поддают газу, чтобы задавить пешехода. Однажды на меня напали менты, пытаясь забрать себе мои кредитные карточки, деньги и документы. Я откупился пятьюстами долларами и уехал по Гагаринскому переулку. Умирают на улицах, в барах, в драках. Каждый проезд по Москве — это скачка с препятствиями: либо по три часа торчишь в пробках, либо отдаешь богу душу в «ладе» с пьяным чеченцем за рулем. Мне нравится кататься в Москве на лыжах, съезжая по белоснежному спуску прямо к Большому, мчаться прочь от здания бывшего КГБ (этим видом спорта увлекались еще при Брежневе — натянув на уши шапку, прохожие спешили перейти на другую сторону Лубянской площади, чтобы не слышать протестов невинно осужденных и криков, доносившихся из пыточных камер).

Зачем лыжи, мне вполне хватило скользких ботинок, чтобы стать королем слалома по грязному снегу на Петровке, между вездесущими сугробами и черными тяжелыми автомобилями, припаркованными в два ряда перед «Галереей». Я научился побеждать одиночество, складывая штабелями голых девиц в свою постель. Отец, вы никогда не узнаете, как сладко приказывать им целовать друг друга, высунув язык, до тех пор, пока они не повиснут обе на тонкой ниточке слюны. И что это я так западаю на секрецию танцовщиц? Обожаю высасывать содержимое их ртов и постоянно прошу, чтобы они на меня плюнули. Слюноотделение, по крайней мере, они не симулируют.

Гроза омыла Москву 29 апреля, и стал сладостен воздух, и душа как-то смягчилась, и жить захотелось.
Михаил Булгаков «Театральный роман»

Zdrastvuite вам, papasha! Есть ли у манекенщиц душа? Я задумался о метафизике топ-моделей, входя на цыпочках в ваш атомный гриб. Таксист, высаживая меня перед храмом, рассыпался в благодарностях, когда я отказался взять сдачу:
— Будь богатым, как Роман Абрамович, который скупил пол-Англии, и живи сто семь лет, как моя бабушка!
Чаевые — залог дружбы. Спасибо, что согласились снова меня принять, дорогой pater noster. В воде, омывающей ваш позолоченный купол, отражается сегодня пурпурное небо, расцарапанное желтыми подъемными кранами, мычащими на ветру над Москвой-рекой, короче, я хочу сказать, что у вас тут красиво, если, конечно, конец света способен радовать взор. Как здорово пройтись по лужковскому мосту, оставив позади себя остров, где в помещении бывшей шоколадной фабрики строят лофты для богачей, подняться по сизо-розовой, словно облака, лестнице и обойти фонари, крапинками усеявшие вашу дурацкую «чернильницу».

— Господа, наша цель проста — мы должны добиться того, чтобы три миллиарда женщин захотели стать образом и подобием одной-единственной. Проблема в том, как ее найти.
Неплохое введение в предмет, а? Вернувшись в Париж, я продемонстрировал поляроидные снимки с кастинга московского агентства «Аристо» в офисе «Л’Идеаля», — помните, я вам рассказывал в прошлый раз об этом канцерогенном крематории для кожи. К несчастью, за блестящим выступлением последовал полный провал — ни одна девица не пришлась им по вкусу. Они места себе не находят, им, видите ли, приспичило омолодить образ марки на ближайшие годы, и ставки так высоки, что заказчики так и не смогли сделать выбор.

Ну и ладно, я хотя бы оторвался по полной. Вы знаете, с тех пор как мы с вами расстались в Париже, я много чего пережил. Тогда, работая в рекламном агентстве, я объехал весь мир и написал книгу, после чего меня, само собой, уволили. Я даже отсидел за соучастие в убийстве — как-то раз, напившись ночью во Флориде, я попал в грязную историю… Потом девяносто девять дней прослужил телеведущим во Франции, но это уже было черт знает что, я искал свое место под солнцем… А вот с тех пор, как я живу здесь, у меня создается впечатление, что я его нашел. Что-то тут не чисто — в Москве я никогда не депрессую. Мне показалось, что я обрел наконец надежное пристанище в компании юных любительниц пушапов с волнистыми волосами, которых я водил ужинать в «Пушкинъ» или в «Прадо», а потом качал у себя на коленях в клубе «First» с видом на неторопливую реку… Я повторял им:
— Поцелуй мой циферблат, дороже на мне ничего нет.

— Октав, ты уверен, что у тебя нет под рукой чеченской бомбочки?
— ВАУ-ААУ-АУУУ! Ты ваще, босс, в натуре хочешь пас самоубить или что? НИКОГДА не произноси ничего подобного вслух в русском аэропорту! Извините, он пошутил, все путем, господин таможенник, у него документы в порядке, это frantsuz, вы ж знаете, какие мы тупые… Примите, прошу вас, сто долларов в качестве компенсации, pazhalasta, diplomat, dokumenti, можно, мы без очереди? Ambassad. Governcmcnt friend of President Putin, da, da, spasiba.

Да что вы такое говорите, дорогой starets? Вы знаете одну Красавицу? Подождите, pazhalasta, я достану блокнот, вот, я весь внимание, спасибо за доверие, обещаю, я изменюсь, я больше так не могу, вы мой спаситель, я начну новую жизнь. Имя, фамилия? Дойчева, Лена. Можно по буквам? Da. Она красивая? Ну ладно, ангелом больше, ангелом меньше, у вас их тут в церкви хоть отбавляй. Она чеченка? Ну не страшно, мы им соврем. Нет, нет, что вы, я ничуть не сомневаюсь в вашей оценке, но согласитесь, ситуация дурацкая: кто б мог подумать, что вы решите познакомить меня с дочкой вашей прихожанки! Она мечтает об этой профессии? Но вы с ней не встречались? Боже мой, мало ли девушек, которые спят и видят, как бы заработать миллионы, ничего не делая, но это еще не значит, что все они похожи на Даутзен Крус.

Ваше доверие делает мне честь, знайте это, и я постараюсь быть достойным его. Я пришел к вам, потому что собираюсь стать другим человеком. Я сам себе опротивел. Я бесконечно себя ненавижу. Проблемы идентичности, поиски своего «я», ля-ля-тополя, мне всегда казалось, что это просто треп. Но я работаю над собой… Еще в Париже у меня возникла мания блуждать по ночам вокруг церквей. Так мы с вами зимой и встретились, помните? Каждый раз, возвращаясь в Париж, я тащился в Нотр-Дам, в Сен-Сюльпис и к святому Фоме Аквинскому в поисках необходимой дозы святой воды. Но любимым моим пристанищем стала базилика Святой Клотильды, на пересечении улиц Лас-Касас и Казимира Перье в Седьмом округе. Вы там не бывали? Зайдите как-нибудь, когда будете во Франции, это одно из самых красивых мест для паломничества в стране: две неоготические ажурные башни XIX века возвышаются над крохотной площадью, напротив сквера, где под надзором нянь-филиппинок резвятся дети в пальтишках «Bonpoint».

Чем я, в сущности, был недоволен? Подумаешь, дело: мой брак снова потерпел крах; я был не в состоянии заботиться о женщине; я возвращался домой все позже и позже, настолько поздно, что получалось все раньше и раньше; к сорока годам мне обрыдло вечно строить из себя незрелого мальчишку, за которым тянется шлейф дурацких проделок и захлопнутых перед носом дверей. Моя личная жизнь следовала по замкнутому кругу: я шел на вечеринку, знакомился там с замечательной, необыкновенной, потрясающей женщиной, твердил ей о своей пламенной любви до тех пор, пока она не влюблялась в меня, мы начинали жить вместе, и вот я уже снова оказывался под домашним арестом и беспрерывно собачился с истеричной психопаткой, которая пачками заглатывала антидепрессанты и снотворное.

Я хотел только одного (сам о том еще не догадываясь) — чтобы меня как можно дольше окружали материнской заботой. Когда ребенок становится подростком, мать перестает к нему прикасаться и выпускает его в люди. По достижении половой зрелости наше тело прекращают обнимать, баюкать, теребить, облизывать, ласкать, щупать и массировать. Одно я знаю точно: человеческой коже требуется немереное количество поцелуев в день, в той же степени, в какой его желудку необходима пища; а получает он это только в самом начале своей жизни (если еще повезет, конечно); начиная лет с тринадцати-четырнадцати до нас дотрагиваются гораздо реже.

Я ни верующий, ни атеист. Я выжидаю между небом и землей, пока прольется дождь из девушек. Из хаоса, коим является моя жизнь, религия видится мне прекрасным воспоминанием детства, приятным шагом назад, спасательным кругом. Я понял, что у человека должен быть Бог, как должны быть родина, граница, дом, отец. Религия — надежное укрытие. Мне бы раньше догадаться, что нельзя покончить со всем разом — с верой, семьей, нациями и прошлым. Религия согревает, верить спокойнее, чем брести в метель сиротливым вселенским путником по паркингу гипермаркета, между рядами пустых тележек, летающими целлофановыми пакетами и потрескивающими неоновыми надписями: «Выбирай Мудро, Выбирай Метро». Вот почему в сорок лет я начал молиться по ночам. Молиться для меня все равно что смотреть старый фильм: нет ничего целительнее механических жестов, старомодных одеяний и затверженных наизусть текстов. Я тут как за каменной стеной, церковь послужила мне repère и repaire одновременно. Поскольку вы бегло говорите по-французски, отец Иерохиромандрит, вы поймете эту незамысловатую омофонию, не передаваемую кириллицей.

Умудрившись расстаться со всеми, кого любил, я, судя по всему, просто пытался воспроизвести свое детство. Сколько ужимок и прыжков ради того, чтобы не состариться! Вечное мальчишество — залог долгой молодости. Для этого достаточно любить женщин, которых нет, и бросать тех, что имеются в наличии. Может, в любви я просто позер? Какой позор! Я, случалось, принимал наркотики, чтобы вызвать в себе эмоции, которых не испытывал. Но что поделать, если я желал всех женщин подряд? Теннесси Уильямс несет чушь: желание не трамвай, а щиколотка, округлость бедра или груди, мурашки на коже, полуприкрытые веки, изгиб талии, пушок на опущенной лопатке, подъем ноги в лакированной сандалии или граница загара, мелькнувшая в вырезе, — вот и весь день насмарку. Меня тошнило от собственной пошлости, но на самом деле я просто боялся женщин и их растущей власти. Я боялся, что они ускользнут от меня или, того хуже, решат остаться со мной.

В общем, мне сорок лет: я не знаю, кто я есть, и я уже не тот, кем был. Стресс, вызванный приближающимся сорокалетием, — производное этих двух катастроф вместе взятых: представьте, что вы смешали «Бейлис» со «Швепсом» или бросили кругляшок «Ментоса» в стакан с кока-колой. Потеря идентичности и бег против часовой стрелки вступают в химическую реакцию, образуя тошнотворную гремучую смесь, серо-буро-малиновый гейзер. Я НЕ ЗНАЮ, КЕМ Я ПЕРЕСТАЛ БЫТЬ. Некоторые не могут этого пережить и вешаются, как, например, мой приятель Тьерри Ле Валлуа в феврале 2006-го, либо выпивают коктейль из лекарств, как Гийом Дюстан в октябре 2005-го. «Знаете, мужики, я совсем не готов к сорокалетию!» Смотрите, как они скрежещут зубами, сорок — это срок. На похоронах друзья покойных трут глаза, пытаясь вникнуть в смысл их поступка и спрашивая себя, могли ли они как-то спасти утопающего. Бесполезно искать смысл там, где его нет. Мы не знаем, кем мы не были, это уже достаточно уважительная причина, чтобы стать убийцей самого себя. Головокружение от смерти ощущаешь только в то мгновенье, когда нажимаешь на кнопку «удалить», стирая имя друга в записной книжке мобильника.

…только вряд
Найдете вы в России целой
Три пары стройных женских ног.
Ах! долго я забыть не мог
Две ножки… Грустный, охладелый,
Я все их помню, и во сне
Они тревожат сердце мне.

А.С. Пушкин Евгений Онегин

Весна продлилась всего неделю, снег растаял, и внезапно грянула жара — лето повсюду наступает одинаково. На влажных улицах мерцали огни казино, гигантские рекламные мониторы лучились между старинными церквями, чудом пережившими XX век. Солнце заявилось раньше срока. А осень уйдет почти вся на ожидание белизны. Вокзал, откуда московские поезда отправляются в Санкт-Петербург, по-прежнему называется Ленинградским (оно и понятно — не могут же русские менять вывески всякий раз, когда один тоталитаризм сменяется другим). Кто знает, может, в скором времени Санкт-Петербург, бывший Петроград, переименуют в Путинград — заодно можно будет сэкономить на замене букв в названии вокзала на Комсомольской площади. Ночью поезд часто останавливался — под колеса то и дело попадались медведи, волки и крестьяне в каракулевых шапках. Когда мы прибыли, я увидел в самом конце перрона старушек, продававших варежки, носки, огурцы, варенье и котят. Девушки, решил я, находятся, наверно, еще дальше, и был прав — девушки всегда оказываются вдалеке.

Еще я помню, как Габриэль Марсель пил чай в библиотеке моего деда под звуки «Бранденбургского концерта». Это тоже было в По. Отец шептал мне, глядя на мудрого старика с белоснежной шевелюрой: «Октав! Не мешай господину Марселю, это великий философ, он был близко знаком с Анри Бергсоном, а сейчас он размышляет o Dasein …» В семь лет я жадно ловил каждое его слово и движение, пытаясь уяснить, что могло бы означать это Dasein (долгое время я считал, что это русская песня, типа «kalin-kakalin-kamaia»). Габриэль Марсель с пышными седыми усами был очень похож на маршала Петена, только в более угрюмом варианте, хотя глаза его сверкали весьма благожелательно. Я бегал по саду в австрийских штанишках вместе с моими кузенами Эдуаром и Жеральдиной, а он смотрел на нас с удивленной улыбкой, словно разглядывал пожелтевшие от времени фотографии. Теперь я его лучше понимаю: в беззаботном детстве ему виделась смерть, он был нашим Ашенбахом, а мы играли в маленьких Тадзио беарнского разлива. Вспоминая об этих минутах, я испытываю ту же ностальгию, что и он тогда. Позже я узнал, что в сорок лет он крестился. Дед любил принимать писателей в своем прекрасном доме: Жана Кокто, Рене Бенжамена…

Мне следовало бы вас возненавидеть, ваше преосвященство… Как вы догадались, что она мне понравится? Боже мой! Ну и дурак же я! Каждый день к вам валом валят каяться мужчины, и вы их всех посылаете к Лене Дойчевой, как на бойню, ничего удивительного. Я, как последний идиот, воображал себя ее единственной ослепленной жертвой. Но в вашей промороженной церкви эта фея, наверно, одна из самых горячительных тем исповеди. Сколько клиентов является сюда каждую неделю описывать вам ее огненную белоснежность, едва проклюнувшиеся грудки и прозрачные зрачки? Ваше целомудрие с лихвой вознаграждено: слушая весь год рассказы о Лене — пожирательнице сердец, вы можете расслабиться и получить удовольствие. Вот почему вы отправляете к ней заблудшие души за вожделенной дозой непорочности…

А ведь мне часто удавалось устоять перед русскими красавицами. Я умел предохраняться, во всех смыслах этого слова, — мне пришлось натянуть ментальный презерватив. Я иногда вообще не дотрагивался до них, требуя просто принять ту или иную позу — напряженную, извращенную или чувственную, и скромно довольствовался этим, как искусно выполненной фотографией. Половой акт был мне в напряг. Та еще радость за час принимать сиалис, мыть под мышками (чуть ли не брить волоски на груди) и нахлобучивать резинку (плюс к той, что обволакивает сердце) — лучшая гарантия против каких-либо ощущений, — затем наяривать не переводя дыхания, словно бегун на длинные дистанции, и испускать вежливый хрип в финале. Уверяю вас, вы не много потеряли, приняв обет безбрачия, извините, что затрагиваю эту тему.

Так я стал диспетчером по херувимам. Стоило мне встретить новенькую телочку в «Zima», «Leto» или «Osen» (в Москве клубы называют по временам года, кроме «Весны» — это ресторан фьюжн), а также в «Титанике», «Кабаре», «Jet-Set», «Семерке», «Шамбале», «Zeppelin», «Circus», «First» или «На Крыше», — как я принимался проверять ее по строго установленной шкале: перпендикулярны ли груди вертикальной оси, и если да, то отрицает ли попка закон всемирного тяготения Ньютона (Исаака, не Хельмута), и если да — похожи ли икры на узкие французские батоны, и если да, то можно ли сравнить по длине ее пальцы с карандашами, и если да, то кажется ли, что талия затянута в корсет (хотя не затянута), и если да, приоткрыт ли у нее рот, вдыхающий разреженный кислород заведения и будущее моих мыслей?

В тот день легкая дымка окутывала здания, словно облачко влажного пара, повисшего в воздухе, или тонкая марлевая пелена, застившая свет. Здешний запах ни с чем нельзя сравнить: это смесь гнилой рыбы, блядского парфюма, пролитой водки, нефти, водорослей и лука. Сей аромат не менее причудлив, чем годовой отчет Газпрома. В «Caviar Bar» гостиницы «Европейская» я намазывал маленькие черные икринки на горячие блины, периодически набирая Париж, чтобы организовать модельный конкурс «Aristo Style of the Moment». Приближалось лето. За соседним столиком Жан-Поль Готье изумленно восклицал: «Какое фантастическое место…» Все приезжающие в Петербург беспрестанно повторяют слово «фантастика». Я в фантастику не верю, я верю только в фантазии психопатов. Кутюрье с вытравленными перекисью волосами был членом моего жюри, равно как и Жан-Люк Брюнель, Этьен Фолли, Тим Джеффрис, Омар Арфуш и Сергей Орлов по прозвищу Идиот.

Из шестидесяти солнечных дней в году мне выпало всего четыре, и на том спасибо. Начиная с мая в Петербурге ночь больше не наступает, поди засни в таких условиях. В полночь свет лиловеет, потом приближается к синему Кляйна. В три утра солнце заходит на часок, но поспать дольше, чем оно, все равно не удается. Мы с Леной проплыли на лодке по всем каналам, но будьте бдительны: Петербург — это вам не Северная Венеция (оставим это дебильное название Амстердаму или Брюгге, я думаю, вы не против, святой отец). Все триста мостов тут освещать, само собой, не нанимались, но сияния Лениного лица с лихвой хватало, чтобы не потерпеть крушения. Рыбаки мрачнели, глядя, как мы распугиваем им рыбу своей моторкой. Мосты распахивались над Невой, пропуская корабли, идущие к Ладоге. В Петербурге разработан классический метод кадрежа: перевезите девушку на противоположный берег, и она никуда от вас не денется, пока не сведут мосты, часов в пять утра.

На следующий день, уступив моим униженным просьбам, Лена согласилась сопровождать меня в Петергоф. Что-то она слишком быстро сдавалась, чтобы быть искренней, но тогда я не обратил на это внимания. Какой приказ отдал бы Петр Великий на моем месте? Немедленное нанесение увечий. Карцер или четвертование. Либо, последовав моему примеру, он затащил бы ее вглубь тенистой аллеи, меж берез и сосен, в свой летний дворец Монплезир, откуда можно любоваться сквозь лепестки раннего лета ледоколом, идущим к Кронштадту. Беспечной девочке Лене было глубоко на меня наплевать, это было видно невооруженным глазом: ей хотелось, чтобы я по блату вывел ее в финалистки, только и всего. Но вид Финского залива под бескрайним небом, белое солнце, дружелюбные облака и ее детская пробежка по местному краснокирпичному Трианону… Мне казалось, я слушаю музыку.

Брр… Снаружи жарко, внутри мороз. Поздравляю: высота потолка обеспечивает тут у вас естественный кондиционер без вредного воздействия на среду. В вашем ледяном соборе у меня в разгар лета на носу висит капля. На улице прохожие разгуливают в шортах и валяются голышом в траве, загорая на берегу реки. А у вас, посмотрите: у меня изо рта пар идет, я мог бы выпускать его колечками без всякой гаванской сигары. Пока в церквях будет так холодно, религия не выйдет из кризиса. Хотя я вам сказал, что обожаю молиться! Я часто преклоняю колени и в Москве, и в Париже. Опускаюсь прямо в лужи перед церквями, куда не вхожу, правда, и прошу у неба прощения. Люблю общаться с Тем, Кто Блистает Своим Отсутствием. Обратив взор к небосводу, я уговариваю даже звезды заранее отпустить мне грехи, которые я только собираюсь совершить. А потом бреду к вам на исповедь.

Постепенно я начал пренебрегать своими прямыми обязанностями. «Л’Идеаль» приносил мне меньше доходов, чем олигооргии. Торговцы канцерогенными кремами перетопчутся. Масштабы разные: рядом с алюминием и газом косметическая промышленность — это просто детский сад. Я был не прочь приписать пару-тройку нулей к сумме на своем счету в банке в качестве награды за то, что стал подонком. «Аристо» доставало меня телефонными звонками, но я вмиг наловчился быть временно недоступным — не отвечая на звонки, тут же превращаешься в крутого випа. С ума сойти, до какой степени заполненный до отказа ответчик впечатляет звонящего. Московские миллиардеры бесплатно селили меня в недавно отреставрированных дворцах, где диваны утопали в кашемировых пледах, а подушки — в покрытых соболями канапе. Решив поехать за покупками, мы долго колебались между вертолетом и частным самолетом, но в итоге посылали кого-нибудь вместо себя. Девочки радовались, что больше не надо проходить кастинги. Между нами говоря, подставлять себя под струю, растянувшись на шелковых простынях, все же не так утомительно, как торчать часами на сквозняке перед объективом. Лишь авеню Монтень и Куршевель (прозванный Сергеем «русскими Альпами») еще связывали меня с бывшей родиной. От себя убегаешь сломя голову, и это так приятно, что прямо сердце екает. Мне нравилось, что шлюхи с челкой трудились надо мной как пчелки. Если мы не пользуемся своей властью, на что мы тогда сдались?

(подшито к делу о храме Христа Спасителя)
Воскресенье . Одно желание: слинять из этой страны. Моя жизнь скучна, как вечное воскресенье. Я не кончаю с собой только потому, что порой уже чувствую себя покойницей. Я слишком часто видела, как маму лупят поддатые мудилы, — как после этого выжить! Когда они уходили, мама хлестала меня по щекам, чтобы я прекратила орать. Потом мы рыдали, прижавшись друг к другу, я говорила «спаси», а она — «прости» и гладила меня по головке, пока я наконец не засыпала, утонув в ее виноватых слезах. За окном всегда шел снег. Я почти не преувеличиваю, приезжайте, сами увидите.

Прелесть моя незабвенная! Пока тебя помнят вгибы локтей моих, пока еще ты на руках и губах моих, я побуду с тобой. Я выплачу слезы о тебе в чем-нибудь достойном, остающемся. Я запишу память о тебе в нежном, нежном, щемящем печальном изображении. Я останусь тут, пока этого не сделаю. А потом и сам уеду.
Борис Пастернак «Доктор Живаго»

Седой волосок у меня на лбу реял как белый флаг, сообщая смерти о моей капитуляции. Как мило с твоей стороны, отец Иерохиромандрит, что снова впускаешь меня в свои мраморные владения. Я нанюхался кокса по полной летной норме. Три недели уже сую свой нос куда не надо, ха-ха-ха! Осенний дождик размывает мне душу. Никак мне не разобраться в твоем белесом небе: то оно нас морозит, то душит. А я-то наделся выйти на пенсию и переехать в Россию! Прихожане уже небось заждались, не будем тратить твое священное время на мой припудренный порошком вздор. Я хотел извиниться перед тобой за скабрезные истории, которыми замучил тебя в прошлый раз, а главное, поблагодарить за то, что ты не сдал меня властям. Да, да, понимаю твое возмущение.

Как тебе известно, милый мой теолог, всякий раз, когда меня глючит, я наношу визит Иисусу Христу. Этот человек служит мне противоядием. Поскольку ты — достойный его представитель, я на все готов, чтобы тебе исповедаться. Не волнуйся, я не хочу жертв. Конечно, мне становится лучше, когда я преклоняю колени рядом с тобой, церковь — это мой ксанакс. Христос у тебя за алтарем очень красиво освещен. Все эти бесконечные свечи радуют мне сердце. Думаешь, Мессия правда отдал за нас жизнь, как чеченский смертник? Прекрати принимать то гневный, то ошалелый вид. Мы все знаем, что Христос плохо кончил. Да, ты прав. Он воскрес. Вот ты и догадался, почему я здесь. Мне бы так хотелось пойти по его стопам. Не одним же мусульманам мучениками быть. Говоришь, христиане, прыгавшие в ров со львами, никого больше за собой не тащили? Ну, так пора с этим покончить: я буду первым смертником-католиком, взорвавшим православный храм! Христос Акбар! Гоп-ля bum!!

Постой, мне срочно нужна еще одна дорожка для взлета, Париж — Владивосток с посадкой в Новосибирске… Дорогой, я уменьшил кокс, вауууу! Главное, не завязывать с этой мерзостью, а то — пиши пропало! Ты уверен, что не хочешь попробовать? О, святая непорочная ноздря! Тем хуже для тебя, my Lord. Я нюхаю, потому что мне так легче говорить. Давай вернемся к истокам моей ссоры с Леной, и ты будешь терпеливо слушать меня, потому что твоя работа состоит в том, чтобы любить жизнь и оберегать ее. Я тебя понимаю: я тоже частенько хватался за жизнь как за соломинку. После сорока кажется, что все происходит с тобой в последний раз. Разменяв пятый десяток, ведешь себя по-другому. Будь мне лет на двадцать меньше, я, может быть, тут бы сейчас не стоял. Я уже говорил — до знакомства с Леной я считал себя эмоциональным калекой.

Заткнись, сделай одолжение, святоша хартофилакс, видишь мой большой палец? Стоит мне опустить этот рычажок, и все возвратится в прах. Dostali! Я прошу тебя просто выслушать мою историю, а потом мы вместе позовем Лену, при посредничестве СМИ. Увидев свое имя рядом с моим на первых полосах ежедневных газет и в телевизионных выпусках новостей, она вернется… а если не вернется, мы умрем вместе, какая разница? Чего нам терять. У меня уже течет из носу, я плачу наркотическими слезами. Ты убил меня в Петербурге… Ах, Петербург, Петербург! Вот так повторишь несколько раз это слово — прямо стихи получаются. У меня щемило сердце, когда я слушал Ленин рассказ о ее детстве, казалось, она вспоминает мои юные годы без отца, и бесконечное одиночество, и вечно печальную мать… Жизнь Лены переплелась с моей. Как бы то ни было, сегодня все живут моей жизнью. Похожее детство объединяет нас, хорошо бы слились и наши судьбы. Русские уверяют, что надо жить в Москве и умереть в Санкт-Петербурге, по-моему, я это и сделал, разве нет?

Что-что, мое startchestvo? Охотно тебе верю. Открыв для себя существование Господа, ты понял, что экстаз не обязательно должен быть плотским. С тех пор, как в одно прекрасное утро ты с необычайной силой ощутил Его любовь, тебе ведомы иные виды оргазма. Аминь. Я лично верю в Нее. В Лену Дойчеву, которая сидит на скамейке в белизне полуденного света, задрав подбородок в сторону Балтийского моря. Стоит мне закрыть глаза, как я вновь ощущаю аромат ее духов, еще немного — и я упаду в обморок. Святая Елена, Дщерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Лена-сильфида в радужной волне шумного водопада, на фоне плакучих ив, почтительно склонившихся перед ее грацией. Спаси меня от этого ангела смерти. Знаешь песню Элвиса «The Devil in Disguise»?

Пока священника нет, позволю себе небольшой технический перерыв.
(трехсотсекундная пауза, со мной никого, кроме моего дыхания.)
Вот о чем я думаю сейчас.

Вот и ты наконец! А я как раз собрался покончить со множеством жизней. Со своей и твоей в том числе. Меня бы это страшно огорчило, но сможет ли разорванный на куски труп позволить себе роскошь огорчаться? Вот оно что: у нас есть хорошая и плохая новость?! Начинай с хорошей, на случай, если мы умрем до того, как ты договоришь. Хорошая новость — это то, что Лена уже в пути! Отлично! Batiushka, я тебя обожаю, я дрожу от счастья, я умираю, у меня поджилки трясутся от радости. Аллилуйя, father! Как бы я хотел, чтобы у этой истории оказался счастливый конец. А плохая новость? Понял, спецназовцы окружили здание. Я так и думал, но нам плевать. Мы их тактику знаем — дождутся, чтобы я заснул, и пустят в ход химическое оружие, а боевики Spetsnaz закидают нас гранатами. Но я так загрузился, что часов десять у нас в запасе есть. Да благословит тебя Господь! Полагаю, Он частенько это делает, ведь ты этого достоин. Лена едет, я весь горю… Ну так подождем ее!

Я мог бы рассказать тебе, как в питерском «Fashion Lounge» Лена впивалась в губы своей подружки Луизы, как в Москве она, сидя в ресторане на последнем этаже, смотрела на солнце, которое никак не хотело садиться в реку, как на «Zabava-boat» с эротическим шоу она пожирала глазами стриптизерш, которые раскачивали корабль своими длиннющими ногами, как Лена, распахнув глаза размером с Зимний дворец, выходила в халате из ванной комнаты в моем гостиничном номере со стаканом грейпфрутового сока в правой руке и зубной щеткой в левой, как она переключалась с одного кабельного канала на другой, сидя в одних розовых трусиках, или бесконечно слушала на своем айподе «I Just Don’t Know What to Do with Myself» (перепевка хита Дасти Спрингфилд дуэтом «White Stripes»), или как, схватив оливку из мисочки и зажав ее между большим и указательным пальцем, она поднесла ее к губам, а выплюнув косточку, спросила, чего это я застыл, разинув рот… или как, засунув палец в баночку с вареньем, она облизала его, потом снова погрузила в варенье и снова обсосала, я просто дурел от этих жестов… я мог бы описать комнату Лены на Гражданской улице, с бесчисленными открытыми тюбиками и баночками, потому что завинтить колпачок она не в состоянии, равно как и убрать одежду, там все валяется прямо на полу, или вспомнить, как она просит посчитать у нее пульс, чтобы я понял, как быстро колотится у нее сердце, когда мы, чуть не задохнувшись, сжимаем друг друга в объятиях, или как она вдруг начинает говорить по-русски, подражая актрисе из порнофильма: «Da, da, ebi menia, kak bliad! Mne nravitsa tvoi bolshoi francuzski huy! Trakhni menia, как suku! Da, da!»

— Поддай газу, и баррель скоро зашкалит за сто долларов!
Сергей коллекционировал большие автомобили, потому что они работали на его бензине.
— Стоит мне завести мотор, как на меня проливается золотой дождь! Чем нефти меньше, тем стремительнее она дорожает и тем больше я кладу себе в карман. В России мы перешли прямо от пауперизации к приватизации. Планета глобально теплеет вместе с моим счетом в швейцарском банке! Сжигай ко всем чертям это mother fucking топливо!
Ты знаешь лучше меня, что по причине коммунизма в России нет старых богачей, у вас одни только новые состояния, зачастую их раздают власти предержащие во избежание продажи крупных корпораций американцам. Я уже говорил тебе: самые красивые женщины в стране вращаются вокруг стайки олигархов, разбогатевших на мгновенной приватизации девяностых.

Леди и джентльмены, welcome to the official Saint Petersburg’s «Aristo Style of the Moment Contest»!
Режиссер погасил свет в зале, чтобы зрители наконец зааплодировали. За сценой девушки, трясясь от холода, растирали друг другу руки в ожидании своего выхода. Иногда мамы или тети щипали их за щечки, чтобы они лучше выглядели, или поднимали им грудки, затянутые в боди, в стиле «не проходите мимо». У некоторых конкурсанток вокруг глаз чернели круги, потому что они всю ночь нажирались в «Забава-баре» или в «Онегине»; эти вылетят первыми. Украинец Омар Арфуш требовал выгнать кандидаток, жующих жвачку. У нас у всех свои тараканы.

Медляк станцуй со мной по-русски
И посети анклав мой узкий,
А если смелый, то рискни —
Мне под ресницы загляни.

Лена в гостиничном номере 403, в трусиках с глубоким вырезом и котоновой розовой маечке:
— Значит, будешь продавать мою рожу фабрикантам злокачественных опухолей? Странная идея.
Я: Буду, но бери выше: они еще производят меланомы и метастазы… Остерегайся Идиота, он замурует тебя на своем заводе по изготовлению слез или сделает тебе ребенка, чтобы выдоить материнское молоко. Он-то и торгует необходимыми компонентами для омолаживающей косметики «Л’Идеаля». И заражает раком потребительниц вечной юности.

Не по зубам. Я узнал, чем кончилась та вечеринка. Все так напились, что начали потрошить подушки. Выпустив гусиные перья в воздух, они стали поливать своих девушек медом и обваливать их в пуху. Оргия превратилась в курятник с человеческим лицом. Говорят, на следующий день прислуга попросила прибавки к зарплате. Ленин, вернись, они сошли с ума!
Такому типу, как Сергей, красота не нужна, но — и это еще хуже — он ищет новизны (как Казанова: «Новизна — тиран моей души»). Ему просто нужно занести еще одно имя в список своих охотничьих трофеев. После того как я ушел с его пати, Идиот прекратил крышевать меня. Он знает, что я ему больше не друг. Эти люди ненавидят тех, кто оказал им услугу.

Как меня колбасит… Holy man, знаешь, я не всегда тебя понимаю… Мне вообще невдомек, как можно заниматься чем-либо, кроме любви. Когда она придет? Почему ты смеешься? Святой отец, как не стыдно потешаться над моими чувствами! Раз в жизни я тебе поверяю что-то прекрасное, великое, небесное, а ты презрительно усмехаешься, ах, как это неприятно, я мог бы обидеться и нажать на кнопку, чтобы положить конец нашей беседе… Если я пока сдерживаюсь и не взрываю твой новенький храм, то только потому, что жду Лену. Я увезу ее в «Нгоронгоро Кратер Лодж», в хижину масаи, разбудив розовых фламинго на восходе танзанийского солнца. То есть как она не вернется? Что ты такое говоришь… рю Дарю?

Главная: Идеаль (Au secours pardon)