Главная: Нечеткое дробление (Fuzzy Dice)

Возможность странствовать по мирам... Удача? Кошмар! Вот как выживать в постапокалиптическом мире ядерной катастрофы? А - в мире победившей мечты киберпанков, в котором саму жизнь считают виртуальной игрой? А как насчет королевства амазонок? Или - прекрасной, но странноватой Эры Водолея по хиппи? Чем дальше, тем любопытственнее... И это - только начало одиссеи!..

Страница писателя: Филиппо Пола Ди    Скачать книгу Нечеткое дробление: doc | fb2 | txt

Бог не играет в кости со вселенной.
Альберт Эйнштейн
Бог не играет в кости со вселенной, но иногда все же бросает их – там, где мы не способны этого заметить.
Стивен Хокинг
Предлагаем вашему вниманию великолепную историю, пиршество идей в двенадцати блюдах. «Нечеткое дробление» состряпано из деликатесов воображения, модных интеллектуальных заморочек, таких как теория хаоса, клеточный автомат, морфогенный резонанс и «Точка Омега» конца времен. И тем не менее книга читается как... ну как научно-фантастический роман! Мне редко приходилось видеть концепции, трудные для понимания, но столь искусно выплетенные. Думаю, причина здесь та, что переживания рассказчика выглядят подлинными. Его приключения захватывают.

Моя жизнь ни к черту не удалась.
Я понял это в одно печальное утро, когда шел пешком на работу.
Словно голубой разряд молнии, разящей прямо в зад, мысль поразила меня посреди шага.
Моя жизнь безнадежно и полностью, на все шесть дней, предшествующих воскресенью Святого Отдохновения, ни черта не удалась.
Говорите мне после этого о проклятых откровениях святого Петра.

А было так. В молодости я вдруг с чего-то решил, что могу писать книги.
Возможно, это была не единственная пришедшая мне в голову в ту пору скверная идея. Идеи приходили и уходили, и были не хуже «Титаника», «Водного мира» и «Небесных врат».
Скорее всего эта бредовая мысль посетила меня из-за большой любви к чтению. Может быть, мне нравилось воображать себя писателем. Но как ни крути, идея была хуже некуда. Потому что писать я не мог, по крайней мере в том незатейливом стиле, что принят в наше время в качестве стандарта, используемого всеми избравшими поприще стимулирования чужого воображения. На то, чтобы досконально изучить себя и прийти к такому выводу, мне понадобилось двадцать лет упорства, на протяжении которых я выбирал работу с минимальным окладом днем и колотил по клавишам машинки ночью, потом отправлял свои манускрипты по почте и ложился спать.

Как я уже говорил, работа в книжном магазинчике меня вполне устраивала, разве что вызывала легкую тошноту. Может быть – ранее. Но отныне все изменилось.
Случилось так, что даже моя любовь к книгам ушла.
Неправда. Давай уж начистоту, Пол! Не ушла – унеслась прочь, вопя и стеная, изгнанная злобной силой современной публицистики, рядом с которой стая шакалов казалась добродушными шалунами из романа Генри Джеймса.

Иногда мой распад личности и проблемы с интеллектом казались довольно типичными и широко распространенными. На волнах УКВ-радио, к примеру, было полно разных зловещих типов, пропащих душ, слабаков, нытиков, тупиц, вечных детей и других недоделков. И никому не приходило в голову как-то обустраивать действительность этих людей. Вокруг, куда ни глянь, люди были беспомощны и слабоумны.
Не составило бы труда обрести слаборазведенное успокоение, отожествив себя в общем недуге с этими хорьками и недоумками. Сыграть в Курта Кобейна по-настоящему.
Но как бы то ни было, самоубийство требовало большей силы воли, чем поддержание жизни, кроме того, я находил некое леденящее утешение в том, что стал полагать всю человеческую расу скопищем долбаных идиотов.
Включая себя.

В тот понедельник я открывал «Страну книг», потому что менеджер была в отпуске. В Мексике. С обоими своими бойфрендами.
Проснувшись на пропитанных потом простынях, в своей затхлой и давно опостылевшей мне комнате, я нашел ее крайне невыносимой. Мне показалось, что голова взорвется, если я пробуду тут хотя бы на мгновение дольше, чем нужно, чтобы плеснуть в лицо водой и одеться. И я не стал тянуть.
По пути я прикупил яичный макмаффин, жаренные картофельные дольки со специями и большой горячайший кофе. Я был у дверей «Страны книг» без пяти восемь, за два часа до нашего открытия. Держа увесистый мешок в одной руке, другой я отпер дверь. Зашел и снова запер магазин, чтобы позавтракать в тишине.

Голос исходил из недоступной зрению области внутри куста. Нейтральный, лишенный акцента, казалось, он создавался всем кустом в целом. Голос был определенно искусственный, но и не генерированный машиной.
Собственный язык казался мне носком, набитым кашей.
– Кто... что вы такое?
– Я твой потомок, Пол.

Мечты мои последнее время были не слишком приятны, поэтому я не запрыгал от восторга.
– Но почему именно я?
– Ты был избран в результате сложного процесса, основанного на случайно выпадающих числах, суть которого за пределами твоего понимания.
– Все это я уже слышал. Но спрашиваю вот о чем: почему представитель такой высокоразвитой, могучей и могущественной расы решил отправиться в прошлое и помочь мне, несчастному?
Внезапно меня осенило.
– Это что же – СУДЬБА? Я критическое звено, без которого нет твоего будущего?

Ганс, сверхмудрый киберкуст из Детей Разума, продолжил свой рассказ.
– В начале двадцать первого века в результате достижений в области компьютерной техники, разработки программного обеспечения, биоинженерии, изучения мозга, благодаря успешным проектам изменения человеческой генной структуры, нанотехнологии, нейрофизиологии, слиянию индустрий рекламы и развлечений появился первый искусственный разум, успешно прошедший модифицированный тест Тьюринга. Это искусственно созданное существо стало появляться в ток-шоу и завоевало симпатии подавляющего большинства публики.
Как только этот этап оказался пройден и появилась система, способная поддерживать интеллект на человеческом уровне, начался Большой Исход.

– Откуда мне знать, что ты моравекец? – перебил я куст.
Ганс замолчал, прервав свою красивую речь. Неудачной особенностью способа говорить путем прямого воздействия на молекулы воздуха было то, что говорящий никогда не закрывал рот.
– Минскиец давно бы убил тебя.
– Ох.
– По сути дела они еще могут убить тебя и уничтожить твою расу в этой части вселенной, но вероятность этого крайне мала.

Получив доступ к параллельным временным линиям, Дети Разума получили и возможность навещать своих возлюбленных или ненавистных, в зависимости от точки зрения, родоначальников.
Моравекцы мечтали обрести весь человеческий софт, взамен наградив людей невероятными дарами.
Минскийцы хотели уничтожить все виды органических гомосапых.
– Когда минскиец оказывается во временной линии, населенной людьми, он непременно использует особые приемы, позволяющие ему избавиться от того, что он считает зараженной временной линией. Попросту говоря, он протыкает шарик, наполненный людьми, с тем чтобы тот исчез навеки.

– Теперь, когда ты больше узнал о Детях Разума, не хочешь ли ты совершить со мной обмен?
– Чем же ты предлагаешь нам махнуться?
– Напоминаю: я могу предложить тебе нечто, что поможет тебе исполнить все твои желания. В обмен я прошу лишь копию твоего сознания.
– Ты хочешь забрать накопленное в моих человеческих мозгах, верно? Потому что – ты сам это сказал – ценишь манеру человека мыслить? Но потом моя копия останется в тебе, ты уберешься восвояси и начнешь меняться кусочками меня со своими приятелями-коллекционерами. По-моему, то, что ты предлагаешь, то, что ты собираешься делать, пусть даже с копией, чудовищно. Откуда мне знать, может быть, моя копия будет страдать?
Ганс оскорбился.

Одно только продолжало меня беспокоить.
– А при чем тут голова Никсона?
– Я надеялся, что облик Спасителя будет вдохновлять тебя во время странствий.
– Это Спаситель?
– Естественно. Человек, который единолично защитил Землю от инопланетного вторжения, отдав себя с экспериментальными целями в руки похитителей, и потому стал традиционным идолом для всего человечества.
– Гм, Ганс, у нас тут ничего такого не было.

Ганс, грязный, лживый похититель разума, должен был предупредить меня:
«Обдумай свой первый шаг!»
«Он не приведет тебя никуда!»
Там я и оказался.
Я попал в ничто. Там, где я очутился, не было времени, ибо прибыл сюда как раз вовремя, чтобы время остановилось, а пространство исчезло.
Сейчас (сейчас?) я застрял. Я не мог сориентироваться, потому что ориентироваться было не по чему. Не было начала, точки отсчета, а значит, и двигаться дальше было некуда. Отсчитывать время тоже было не от чего, поэтому я не знал, когда появился здесь.

Тревожные, тяжкие перемежающиеся сны.
Я разговариваю с огромной бабочкой с роскошными пестрыми крыльями. Бабочка не переставая нервно раскручивает и скручивает хоботок и твердит: «Я право имею? Я право имею?» Прежде чем она наконец убедила себя, из неба появился огромный палец и раздавил бабочку, превратив ее в липкое пятно. Похоже, палец принадлежит огромной зевсоподобной фигуре в облаках. Та наставляет меня: «Если что-то повторяется, то оно всегда повторяется», потом подмигивает и исчезает. Липкое пятно, бывшее когда-то бабочкой, набухает и взрывается, породив орды мелких, похожих на ожившие конфетти странных тварей, которые принимаются покусывать мне колени.

Я был Здесь. Я был Сейчас.
После того как оболочка исчезла, в этом нуль-времени и нуль-пространстве исчезло и мое тело. Или, точнее, вся вселенная стала моим телом. Я был величиной с вселенную, и вся вселенная была размером с меня. Я был внутри вселенной, и вселенная была внутри меня, ее протяженность была неизмеримо мала и неизмеримо велика.
А где же йо-йо, мой билет на обратный поезд из этой передряги? Все еще слепой и глухой, но, со всей несомненностью получив новые чувства, о применении которых еще не имел понятия, я, казалось, чувствовал призрачное присутствие йо-йо – скорее потенциальную возможность, чем реальную действительность – где-то в чужеродном измерении, далеко-далеко, и все же вплотную к моей несуществующей коже. Я мог легко дотронуться до него...

Будучи в «Стране книг», я указал йо-йо перенести меня как можно дальше от моего исходного времени и места.
Я не задумывался о том, как кибернетическое устройство исполнит этот приказ, пользуясь своим псевдоразумом (притом, вероятно, более сметливым, чем мой).
Мне казалось, йо-йо перенесет меня куда-нибудь на край моей вселенной, куда-нибудь за шестнадцать миллиардов световых лет от Земли, и это представлялось мне вполне сообразным с моим запросом. Или, может быть, окраина некой параллельной нам в сверхпространстве вселенной будет расценена как «еще дальше» из-за некой абстрактной «дву-мать его-смысленности».

– Браво! Мы знали, что в конце концов ты поймешь!
Кальпурния обратилась ко мне от лица всех кальвиний.
– Ты все еще сидишь в моих мыслях? Пошла вон из моей головы!
Фея хихикнула.

– Что, слишком много всего за один раз?
Учительский тон Кальпурнии вновь привел меня в себя. Не знаю, но, возможно, пожалев меня, она восстановила вокруг моей физической личности, по крайней мере частично, защитное поле.
Вынырнув «изнутри» кальвиний – или изгнав их из себя, – я обнаружил, что мое восприятие стало куда лучше соответствовать моему сознанию. Окружающий Моноблок стал восприниматься четко.

Вот краткий пересказ БББ Кальпурнии.
Кальвинии занимались садоводством, ухаживали за почвой своего измерения. В этом заключалась их единственная обязанность, а также забота, отрада и времяпрепровождение: хобби, религия и работа – все чохом.
Растения, которые они старательно «возделывали», были аккуратными, весьма любопытными, жизнеподдерживающими вселенными периода после Большого Взрыва – типа той, откуда я явился.

Выслушав Кальпурнию, я пришел в страшное возбуждение.
– Но это же все объясняет! Онтологическая Закавыка разрешена! Все существует благодаря кальвиниям!
– Верно! – с энтузиазмом согласилась Кальпурния. – Старые вселенные послужили моделями, но и их создали свои кальвинии. Те кальвинии в свою очередь брали за образец другие, более старые вселенные, созданные другими кальвиниями, а те использовали более старые вселенные...
– Постой-ка, постой. Но где у этой бесконечно убывающей последовательности конец? Или начало?
– Понятия не имею! Ты говорил так уверенно, что я подумала, ты знаешь!

Я был до того потрясен постигшим меня жестоким разочарованием, что никак не возразил, когда Кальпурния заявила: пора на работу вместе с остальными. Хотя мне еще ни разу не заявили в открытую, что я должен «зарабатывать себе на хлеб», у меня создалось впечатление, что безделье и откачка энергии на дармовщинку тут не поощряются.
– Пошли со мной, Пол, – позвала Кальпурния и быстро исчезла.
– Эй, Каль, погоди! Куда ты пропала?

Зачарованный нескончаемым движением пены, я чувствовал себя рабочей пчелой, призванной Королевой Пчелиной Маткой для спаривания. Мне не пришло на ум спросить, каким образом осуществляется секс среди кальвиний, в мире без рождения и эволюции в том смысле, в каком они известны людям. Возможно, кальвинии кое-чему научились, наблюдая за более холодными, выродившимися мирами. Может быть, это понятие сюда внес я, кто знает.
Но в чем может выражаться секс между этими перекрученными спиральными созданиями, я понятия не имел.

Я снова вернулся на поля Господа, где взялся за божественную механику. Не думая ни о чем, я сглаживал и прищипывал, подвергая пластической хирургии еще не рожденные вселенные. У меня не было целей, не было плана, не было побуждений. Ни прошлого, ни будущего, а может быть, и настоящего. Я был доволен и утолен.
И тем не менее. Тем не менее. Некий крохотный демон неудовлетворенности поднимал голову (а в таком необычном месте, как это, даже крохотная неудовлетворенность может оказаться огромной).

После такой предвзятой отповеди Калипсо я понял, что пора отправляться дальше, бросив этот райский пенный сад.
Но я колебался – по одной причине.
Я не знал, как подействует на Моноблок активация космического йо-йо. Все-таки струна моего йо-йо, как следовало из слов Ганса, была из того же вещества, что и Моноблок. Кто знает, что случится, если я заставлю эту свернутую в петлю бесконечность трепетать по моей воле. (Вдобавок я понятия не имел, о чем буду йо-йо просить. Если я еще могу его о чем-то попросить, вот.)

Вдох.
Свет.
Звук.
Запах.
Я вернулся! Я снова внутри моего знакомого поношенного тела, накрепко приклеен к ограниченному четырьмя измерениями пространству-времени какого-то роскошного, распадающегося и неидеального мира, но главное – далеко-далеко-далеко от несносных забияк-кальвиний.
– Вот что он задумал, Каль!

Разглядеть что-то удалось не сразу. Я видел цвета и геометрические фигуры. Потом понял, что пытаюсь глядеть в странных направлениях, которыми больше не владею. Шесть дополнительных измерений, доступных в Моноблоке, были сжаты здесь до обычного планковского уровня.
Наконец, протерев глаза и вернувшись к нормальному зрению, я увидел – и не поверил.
Я стоял в центре большой городской площади в окружении типичных американских домов двадцатого века, разной степени запущенности и разрушения. Посреди площади бил фонтан, стояли скамейки и по-летнему зеленели деревья. Кто-то запускал змея; играл самодеятельный духовой оркестр. Этакий американский город под названием Любой... если бы не одна вещь.
Люди.

Забавно, что именно замечаешь в моменты опасности. Самые мелкие, малосвязанные с происходящим детали приобретают крайнюю отчетливость.
Например: продавщица заверещала, и я заметил на обложке ее комикса «Зап» заголовок: «Выпуск пятисотый!!! Легендарные мохнатые братья встречаются с удивительным свиномордом!!!» Я также заметил, что обложка помята и краски на ней расплылись, и весь журнал выглядит так, словно его напечатали на бумаге, сделанной из серой муки.
Наконец непрерывные вопли девушки привлекли к ней мое внимание, заставив оторваться от комикса.
Я нервно улыбнулся и пальцами неизмененной руки изобразил знак мира. Немного неточно и неуверенно, но вообще-то последний раз я показывал такое лет двадцать назад.

Лапа величиной с окорок пребольно стиснула мне плечо и развернула. Я обнаружил, что нахожусь в центре огромной толпы, а мой противник не кто иной, как здоровенный детина байкерского вида. Этакий бородатый медведь, с пивным брюхом, в засаленной коже; из заляпанной моторным маслом и жутко грязной драной майки рвутся черные курчавые волосы, лопнувшие вены на отвисшей коже отмечают пути по различным соседним районам, от трущоб до гетто, нос лишь наполовину возведен заново, потом, видимо, кончились деньги. На голове у него красовалась плоская байкерская кепка, на околыше которой вышито курсивом: «КРОШКА».

С заднего сиденья потрепанного «харлея» тюрьма казалась такой же, как все тюрьмы. За исключением одного: когда я вошел внутрь, то очутился в гораздо более обшарпанной кутузке, чем обычно бывает за границами Миссисипи. Тут не только плиточный пол был щербатым, а кое-где грязным до чрезвычайности, и лупилась краска на стенах, но и двери были сорваны с петель, в окнах недоставало рам и стекол, а вода, подтекающая из труб, оставила на потолке пятна цвета отчаяния.
Пока меня записывал в книгу еще один Ангел ада, сидящий за трехногим столом, недостающую ножку которому заменяла стопка книг, я не сдержался и спросил, уповая, что удачно подделываюсь под местный сленг:

– А ты за что? – спросила Мунчайлд, и я с благодарностью принял предложенный ею гамбит, дабы избежать дальнейшего обсуждения ее изумительного преступления. По крайней мере сейчас.
– Да как сказать... меня взяли за употребление грубых слов, которые не покоробили бы даже мою бабушку. Все это ужасное недоразумение. А еще меня подозревают в том, что я шпик.
Мунчайлд вытаращила глаза.
– Я всегда считала, что шпики – они как дьяволы. Никогда ни одного из них не видела. И надо же, именно я на шпика и напоролась! Ничего интереснее и важнее со мной в жизни не случалось!

Далее приводится рассказ девственницы Мунчайлд в моей обработке: очищенный от непонятностей и метафор, с привязками ко времени, моими догадками и логическими дополнениями. (Как оказалось, ей было всего девятнадцать, она родилась в 1983 году и по сути дела знала историю родной страны примерно так же, как я – подробности Гражданской войны: в виде салата из легенд, втиснутых в пару слов биографий великих людей, примерных мест действия и сомнительных подробностей. Как я вскоре понял, кашей в голове Мунчайлд в заметной степени была обязана характеру здешнего школьного образования.)
Ну, тем не менее.

– Ну и, – произнес я после нескольких хороших затяжек, – кто теперь у руля?
Мунчайлд уже успела вытянуть свой косяк до окурка, не хуже бывалого солдата. Заложив волосы за уши, она поглядела на меня с задумчивой тоской. Я от души понадеялся, что трава не навела ее на мысль перепихнуться со мной, чтобы этой половушкой смешать присяжным карты и отвертеться от должного наказания. Она была никак не в моем вкусе, к тому же я был не в настроении.
– Никто, – ответила она. – Америка стала одной большой коммуной Мира и Любви.

В этой дурацкой камере мы с Мунчайлд провели целую неделю. Заняться было нечем, только курить дурь и трепаться. И из нашего подкуренного БББ я в конце концов прилично узнал про эту тощую девицу и ее жизнь.
Родилась она на пригородной ферме, которые теперь выросли на окраинах некогда главных, а теперь опустевших городов. Она не знала точно, кто были ее биологические отец и мать, потому что возле все время крутилось примерно по шесть человек каждого пола, которых она называла папами и мамами.

В одно прекрасное утро вместо завтрака из пораженной долгоносиком крупы, простокваши из козьего молока и мятного чая Тони заявился к нам с пустыми руками.
– Протри лицо и постарайся выглядеть любезным, Дурной Палец. И ты, крошка. Сейчас вы оба прокатитесь.
Эта новость вывела меня из наркотического ступора, в котором я благополучно пребывал.
– В чем дело, чувак?
– Вчера вечером нам принесли весть с побережья от леди Саншайн. Сегодня вы выезжаете к ней.
Мунчайлд взволнованно вскочила.

Мы позволили Ангелам отнести нас в здание суда. Внутри собралось огромное количество зрителей, которые, как я с удовольствием отметил, не все были настроены враждебно. Похоже, присутствовали и репортеры из «Национального оракула», судя по огрызкам карандашей и блокнотам из бумаги типа туалетной, зажатым в перепачканных чернилами пальцах.
Ангелы бесцеремонно свалили нас на стулья за столом, который, как я решил, отведен защите, и выстроились в ряд, образовав заслон между нами и толпой. За нашим столом уже сидел какой-то парень. На нем было с дюжину разноцветных ожерелий, а также майка со знаком «инь-ян». Парень здорово напоминал Джека Николсона в «Беспечном ездоке», только чуть крейзанутее. Сунув Мунчайлд руку, он наградил подсудимую радушным пожатием. Потом так же приветствовал меня.

– Народ против Дурного Пальца, дело Космического Шпиона.
Я пытался вникнуть во вступительные аргументы обвинения и защиты. Но все, что они говорили, мне казалось бессмыслицей. Я списал это на нервозность, мешавшую мне сосредоточиться. Но постепенно окружающие реалии проникли в мое сознание.
Все как один были либо удолбаны «в не могу», либо давно повредились мозгами. Или то и другое разом.

Оказавшись на другой стороне червоточного прохода, по которому пронес меня йо-йо, я с удивительной ясностью сообразил, что, возможно, под воздействием ЛСД думал не совсем о том, что имел в виду.
Что, черт побери, я подразумевал под местом, где правит логика?
Виной всему, конечно, был ЛСД. Под влиянием галлюциногена такой выбор казался более чем подходящим. После пребывания один на один с хаосом реалий леди Саншайн вселенная логики представилась мне чрезвычайно заманчивой.

По мере того как начинали проникать и группироваться ощущения из внешнего мира, с моим чувством отсчета хрономов происходило нечто забавное. Кап-кап-кап атомов времени стало ускоряться. Как в кино при достаточной скорости работы проектора изображение кажется непрерывным, так и время в этом новом мире все больше напоминало то, к чему я привык: неразличимый, устремленный вперед поток.
При этом стоило мне обратить свое внимание внутрь, как я начинал ощущать (в меньшей мере, чем прежде, но явное) прощелкивание храпового механизма Космических Часов.
Очень странно.

Когда-то давным-давно, во второй половине двадцатого века, родилась область науки под названием «искусственная жизнь». Сравнительно недавно я прочитал о ней. Популяризируемая сумасшедшими компьютерными ботанами, биологами с излишком веса, теоретиками безумных игр и другими дикоглазыми отщепенцами, эта отрасль науки занималась как робототехникой, так и компьютерной симуляцией живого существа и его поведения.

Простое заявление Крошки, что он готов сорвать мою несуществующую голову с моего КА-тела в том случае, если получит возможность передвигаться, подвигло меня опередить его.
Мне пришло в голову, что, поскольку теперь я полностью в курсе нашего затруднительного положения, а Крошка нет, у меня есть преимущество.
Небольшое, но все же.
По сути дела, я сам и есть это преимущество.

Немедленно, еще не имея в виду никакое конкретно место, я попытался запустить йо-йо, чтобы тот вынес нас из этого опасного бесперспективного мира. Но хотя мне и удалось взмахнуть рукой сверху вниз, йо-йо не развернулся и никуда не полетел. Я, конечно, научился отличать тут градиент гравитации и север-юг, но физические законы здесь определенно были иные. Штука была не просто в том, чтобы «бросить йо-йо». Для того чтобы движение стало возможным, как ячейки, представляющие собой йо-йо, так и окружающая матрица должны были находиться в подходящих условиях. Следовательно, сейчас условия были не те.
Но станут ли условия когда-нибудь такими, как надо? Или мы застрянем тут навсегда?
Хм-м... Но кто, к чертям, это может знать? Уж точно не я – крест на пузе.

Когда цифровых хищников отделяло от нас нескольких килорядов, мы уже разглядели отдельные ячейки «слюны», капающей разноцветными искрами из их зловещих пастей.
– Знаете, друзья, мне очень жаль, что я втравил вас в эти неприятности.
– Что ты, Пол, ты наверняка хотел как лучше. Иначе что бы ждало меня там, откуда мы сбежали? Наверное, участь хуже смерти.
– Брось, Мунчайлд, секс иногда вовсе не так уж плох.
– Но не со стариками .

В КА-мире не существовало непогоды и не было нужды строить жилье. Но тофолли выстроили себе дома – по нескольким причинам. Подобно окружающей поселок стене, «дома» (на самом деле всего лишь участки, огражденные со всех сторон стенами) обеспечивали защиту на случай прорыва внешней стены. Дома также служили надежным укрытием для личных вещей. Кроме того, в домах можно было уединиться.
Последнее обстоятельство, раз упомянутое, должно было навести на мысли о сексе, если в этом мире таковой вообще имел место. Но в ту пору мысли о сексе мне в голову не приходили. Хватало других важных проблем.
В первую очередь тофолли нас разбранили.

Снова поднимает свою мерзкую голову
В свободные от ловли вокшей и прополки дин минуты я предавался размышлениям о странном мире, в который ухитрился нас занести.
Где мы – внутри большого компьютера, управляемого внешним разумом? Есть ли данное окружение всеобщей субстратой этой отдельно взятой вермишелины? Другими словами, представляет ли эта временная линия лишь срез реальности за пределами нашего текущего окружения, мира людей, планет и солнечных систем, где некто наблюдает наше жалкое дергание на экране компьютера? Или, быть может, вся субстанция данной вермишелины клеточноавтоматная?

Наступила пора урожая. Дины собрали и уложили на хранение. Вскоре дины повезут в Лангтон, город короля Хортона, в столицу феода. Но прежде нас ждал праздник.
Все тофолли и их волкиты собрались вокруг чего-то вроде мерцающей клеточной часовни, или дерева, или костра; было трудно сказать наверняка. Наша троица тоже в этом участвовала. За прошедшее некоторое количество килохрономов я так и не научился различать тофоллей. Для меня они все были на одно лицо, я даже не знал, есть ли у них имена собственные в нашем понимании. Но вот «черты» Крошки и Мунчайлд я сумел запомнить, ведь мы отличались от остальных членов клана чем-то, в чем наверняка отражалось наше чужеродное происхождение.
– Чувак, надеюсь, у этих квадратноголовых в городе есть хорошая дурь, – подал голос Крошка. – Честно говоря, мне не хватает моего обычного косячка.

Я постоянно думал о сексе.
И вот мы вместе с тофоллями, окруженные опасностями и благословленные чудесами, движемся по чужеродному ландшафту к культурному центру этой реальности, где обитает таинственный король Хортон, но все, о чем я могу думать, это кого бы трахнуть.
Обычное дело.

У входа в Лангтон стояли то ли стражники, то ли таможенники. Пришлось остановиться, чтобы они могли осмотреть наши корзинки с динами. Я не слышал, о чем говорил со стражниками предводитель тофоллей, – они «говорили тихо», – но мне совсем не понравилось, что они часто тыкали пальцем в сторону Мунчайлд, Крошки и мою.
Что бы там ни было сказано или решено, нам дозволили беспрепятственно войти в город.

Король разгневался:
– Ты смеешь отказывать Нашему Величеству? Никто не может препятствовать королю Хортону стать еще больше и могущественней!
Вонни Первый и Второй двинулись, чтобы перехватить меня, прежде чем я успею сбежать. Мунчайлд и Крошка по-прежнему двигались к своей роковой кончине.
Потом король протянул ко мне руку.
Его длань коснулась меня.

Новое обретение гимения
Крошка подбросил в наш походный костер еще одно полено, и вверх поднялся кометный хвост искр, засеяв ночное небо безумными умирающими созвездиями.
– Я никак не могу согреться, – захныкала Мунчайлд.
На ней были широкая юбка и легкая рубашка, в которых ее доставили в Суд Народной Солидарности, что, казалось, случилось целую вечность назад. На Крошке – его засаленная кожа, а я был одет как типичный болван-продавец из книжного магазинчика, который никак не предполагал, что его уволокут так далеко от обогревателя. Отличная одежка для того климата, с которым нам приходилось сталкиваться прежде, но никак не подходящая для промозглого ноябрьского холода, который приветствовал нас по прибытии сюда, предположительно в страну горячих девочек.

Вышло так, что наше цифровое спаривание в краю КА не нанесло девственной плеве в обычном теле Мунчайлд никаких ощутимых повреждений. Чего и следовало ожидать, учитывая странность сексуальных КА-сношений. Мы с показным воодушевлением поздравили Мунчайлд и постарались поскорее забыть об этом.
Но в следующее мгновение выяснилось, что без последствий наши киберприключения все же не остались.
– Эй, Дурной Палец, – крикнул Крошка. – По твоей руке что-то ползет!
Я взглянул на свое голое запястье.

Крошка подкинул в костер новое полено, и искры закружились, угасая в воздухе. Мунчайлд начала дрожать.
– Иди садись сюда, между мной и Крошкой.
– Вам, мужикам , сразу в голову разное полезет.
Крошка принялся напевать без слуха и голоса:
– Я мало знаю, детка, о любви, но о главном смогу догадаться.

После пребывания в Моноблоке и под воздействием его особым образом ограниченной вероятностной конструкции у меня развилась естественная способность общаться с кальвиниями. Тем же путем я смог разговаривать с обитателями КА-мира, проявив понимание тамошних «местных наречий». Обитатели мира Мунчайлд и Крошки говорили на английском. Точнее, на архаическом английском, но тем не менее на английском. До сих пор я не задумывался о том, что буду делать, столкнувшись в своем межвселенском путешествии с незнакомым языком.
Только теперь до меня дошло, какое подлое надувательство был этот дурацкий йо-йо! Мало того, что его примитивные кибернетические мозги не могли толком и вразумительно понимать мои чрезвычайно четкие и точные пожелания, но от йо-йо не было абсолютно никакой пользы и помощи для ориентации в тех мирах, куда я попадал. Как сейчас, к примеру.

От запаха жареного мяса я едва не потерял сознание. Последней заслуживающей упоминания нормальной едой, которая мне досталась, была тюремная овсянка в Хиппивилле, и я с трудом сдерживался, так мне хотелось скорее впиться в свою порцию стейка, который столь мастерски готовила одна из туземок. Тот факт, что стейк был вырезан из туши гризли размером с приличный джип, ничуть меня не смутил.
(Что немного озадачило, так это каким образом этим примитивным девчонкам удалось изловить и убить такого ужасающего зверя...)
Принимая во внимание нашу очевидную непригодность к суровому походу по пересеченной местности, девичий отряд единодушно согласился разбить до рассвета лагерь на нашей поляне. Я воспринял это с облегчением, поскольку так мы получали возможность отдохнуть и присмотреться к этим женщинам.

По-видимому, мы – я, Крошка и Мун – правильно сделали, что остались на месте. От ближайшего поселения нас отделяло пять дней пути, и еще, естественно, под вопросом, взяли ли бы мы верный курс. Пустившись в путь на свой страх и риск, мы оказались бы перед небогатым выбором: либо отморозить задницы и опухнуть с голоду в этом густом лесу, либо отправиться в другой мир при помощи йо-йо, как только я придумал бы новое место, куда хочу попасть.

Собаки Левой Груди облаяли нас, когда мы ненадолго остановились там, чтобы пополнить припасы и выпить полуденного пива. Быстрый Поток и Рожденная Поздно, переговорив с деревенским старейшиной, мужчиной по имени Скорый Челнок, обменялись с ним новостями.
Увидев в этом мире первого мужчину, я воспрянул духом. Скорый Челнок был стар, но силен и прям станом и смотрел ясным, уверенным взглядом. Он разговаривал с женщинами уважительно, но как с ровней, не как раб или вассал; ни он, ни дамы не вели себя как господа, никто не строил из себя слугу-дурачка. Я беспокоился о том, как бы этот старик не оказался кем-то вроде задавленного матриархатом ничтожества. Но, как выяснилось, я ошибался.

Пока я, притворяясь куском льда, стоял недвижим, по лестнице, ступеньки которой прогибались под их ногами, спустились Крошка и Мунчайлд. Они подошли ко мне, и, когда их глаза наконец привыкли к полумраку, их тоже точно заморозило.
Крошка первым пришел в себя. Если можно так назвать превращение в трясущееся желе. Он упал на колени, вскинул руки над головой и принялся молить о прощении.
– Прошу вас, умоляю, леди Саншайн, я крепко облажался, но, типа, чисто случайно. Я схавал дозу колес этого Дурного Пальца, как вы просили, и меня так мощно вставило, что я очухался только здесь. Но я и не думал бежать от вас, и все такое. Я люблю свою работу.

Раскрасьте меня и назовите глупейшим друидом. Но чтобы понять, где мы очутились, мне понадобилось прожить в Крови Десяти Зубров целую неделю.
В процветающем все еще древнем царстве Богинь, как чрезвычайно авторитетно назвала его одна из известнейших антропологов моего родного мира, госпожа Мария Гимбутас.
В земном неолите выжили и просуществовали до двадцатого века совсем другие культуры. Однако пусть у нас не было идеального и абсолютного матриархата, тем не менее «феминистские» ценности и обычаи кое-где все еще сохранялись. Целый пантеон богинь, которым поклонялись в обличьях Коровы, Птицы, Луны, Солнца и Змеи, а также других.

Личный провожатый, приставленный ко мне, звался Барашек.
Лет ему было примерно семнадцать. Безбородый, прыщавый, слишком долговязый, тощий, он ходил сутулясь, с неизменно виноватым и взволнованным видом. Двигался он словно ленивец, страдающий артритом, за исключением тех моментов, когда пугался громкого звука или случайного резкого движения. Тогда он подпрыгивал, словно лягушка-эпилептик. Время от времени он впадал в дрему, и на его лице появлялось блаженное глупое выражение, как у собаки, которой чешут пузо.
Я моментально понял, что ко мне его приставили потому, что со всеми другими обязанностями он успешно не справлялся. Эта догадка подтвердилась в один прекрасный день, когда мы сидели у меня в комнате и он поведал мне свою трудовую биографию.

Впервые за время моего межпланетного путешествия никто не гнался за мной, не грозил мне и не пытался отнять у меня йо-йо.
Я не был пленником и не был рабом банды КА-плантаторов. Я мог посидеть спокойно, расслабиться и обдумать свой следующий шаг. Тут я определенно оставаться не мог. Этот мир был слишком прост, ясен, честен для урода вроде меня. Он не содержал никаких объяснений Онтологической Закавыки и не предлагал никаких гедонистских бессмысленных наслаждений, которые могли бы отвлечь меня от дальнейшего похода за разгадкой.

Крошка и Мунчайлд выжидательно смотрели на меня. Я нервничал, но понимал, что нет смысла отсиживаться в кустах.
– Знаете, ребята, я думаю, что мне пора двигать дальше. Глотнуть свежего воздуха, немного поменять обстановку, в таком духе, вы понимаете. И раз уж нас всех соединила великая пец-конфетница, то и вам придется отправиться со мной...
Меня всегда пугало, как быстро умеют двигаться некоторые здоровяки. Кроме того, я с изумлением узнал, что шейные позвонки способны выдерживать вес тела, когда ноги не касаются пола.

Мания величия должна быть великой!
Глядя, как управляется с делами Великая Мать, я возжаждал чистой власти. То, как она ловко манипулирует людьми и обстоятельствами, ее способность вдохновлять своих подданных и доводить начатое до конца, отдавать приказы и назначать наказания чрезвычайно впечатлили меня. Она была подобна естественной силе природы, неостановимой и неколебимой. Я понял, что именно этих качеств мне не хватало всю мою жалкую жизнь, повсюду – и в «Стране книг», и во всех пузырях-вселенных, которые я посетил. Получив власть, я, само собой, решу все свои проблемы.

Я оглянулся по сторонам, не веря своим глазам.
– Пол, куда ты нас притащил? – спросила Мунчайлд.
Барашек – которого я предупредил о перемещении секунд за тридцать, наверное, – тупо почесал в затылке, добыв оттуда небольшое облачко перхоти. Один из лежавших на песке поднял голову и заметил нас.
– Глупцы! – закричал он. – Ложитесь! Но только медленно, очень медленно! Как на аттракторе Эно, позиция семьдесят-десять!

Я, Мун и Барашек замерли. Возможно, потому что осознали, что теперь мы, как и все местные, совершенно голые. Присыпанные песком, как стеснительные нудисты, мы ждали дальнейших указаний. Вероятный вожак этого племени направился ко мне, по ходу исполняя на песке безобразный танец. Этот толстый, с почти полностью лысой головой, но в остальном довольно волосатый тип, здорово загорел на здешнем солнце. Он сделал в мою сторону еще несколько шагов, потом бочком отступил, сделал кружок, повернулся, метнулся стрелой, замер, пригнулся, шагнул в сторону и сделал реверанс, в результате чего оказался, может быть, на шаг ближе ко мне, чем в начале. Как бы там ни было, но в итоге он присел рядом со мной.
– Привет, чужаки, меня зовут Чарни. Кто вы и откуда взялись?

«Эффект бабочки» относился к числу наиболее обсуждаемых и популярных тем и парадигм, возникших из теории хаоса. Эффект был предложен в качестве метафоры для описания изменений погоды – самой обычной нелинейной и во многом непредсказуемой системы, известной каждому обывателю.
Любое крупное, заметное по своему воздействию явление в погодной системе – ураган, например, – естественно, не рождается сразу на пике силы. Происхождение урагана можно проследить до самого малого возмущения, а его рост и развитие – результат миллиарда перекрывающихся и взаимоумножающихся воздействий. Отсюда возникло модное утверждение, что взмах крыла бабочки в одном полушарии со временем может привести к появлению шторма-убийцы на другой стороне земного шара.

– Да, – продолжил Чарни, видя, что я не только выслушал, но и во многом понял важность его слов, – с тех пор, как над нами простерлась Сень Ее Крыла, цивилизации, какой мы ее знали, пришел конец.
Первый смертоносный удар нанесла серия штормов и ураганов, порожденных невиннейшими движениями. Бури пронеслись по всему земному шару, уничтожив постройки и всю физическую инфраструктуру, с таким трудом воздвигнутую человечеством. Погибли миллионы людей и миллиарды других существ, экосистемы исчезли, легендарной индустрии развлечений как не бывало. По счастью, существенное перемешивание атмосферы выровняло и усреднило температуру и климат по всей планете. Ароматный воздух, который вы вдыхаете, теперь практически одинаков на всех широтах, что позволяет нам, горстке уцелевших, существовать относительно комфортно и обходиться без одежды.

Я узнал достаточно. Мы попали просто в безумный ад! Власть здесь была безграничной – и безгранично бесполезной. Тут невозможно было что-то планировать и воплощать свои планы; но, с другой стороны, можно было сбить с неба солнце, просто неудачно пукнув! Я был готов немедленно убираться из этого бедлама. Думаю, Мунчайлд и Барашек вряд ли стали бы возражать.
Пока местные цеплялись за землю, я вскочил, сбросив песок. Я перенесу нас обратно в Гиландию, в самое безопасное место из известных мне; там у меня будет достаточно времени, чтобы спланировать новое путешествие.
Вскинув руку, я приготовился запустить мой всемогущий йо-йо.

Наступила ночь. Солнце закатывалось обычным манером, добравшись до определенной точки над землей. После этого светило в буквальном смысле рухнуло за горизонт.
– Что за черт творится с солнцем? – спросил я, сидя и предусмотрительно опершись спиной о бархан.
Я здорово устал, все тело у меня было избито и мозжило, и это мешало мне следить за чудны́ми действиями лоренцев с должным вниманием. (Ценой удивительных ухищрений они разожгли огонь, добыв его непонятным для меня образом, и сам этот отчаянный поступок немало меня удивил.) Разговаривать с моими собратьями по прыжкам по космическим пузырям, Мунчайлд и Барашком, тоже не особенно хотелось. Но странное поведение солнца вырвало меня из ступора. Одна из лоренцев – лишившаяся глаза женщина с кривой ногой – ответила:

Следующие несколько недель мы ходили в школу.
Сначала мы, трое неумех, голышом сидели на песке и следили за циклами движений учителя, которые нам нужно было запомнить. По прошествии нескольких дней, когда это надоело до чертиков, учитель позволил нам на пробу сделать несколько уродливых жестов.
Я беспрекословно подчинялся и усердствовал, надеясь получить в будущем достаточно свободы, чтобы со временем освободить левую руку и, метнув йо-йо, перенести нас отсюда к чертям в ближайший червоточный проход.

По прошествии некоторого времени я научился медленно двигаться, без вреда для себя и других, дергаясь по правилам лоренцев. Мои учителя остались довольны, и я обрел относительную свободу. Может быть, удача пришла ко мне потому, что часть клеток моего тела обновилась протеинами песчаных червей. (Нам перепадала и другая еда, деликатес – безногая птичка, которая всю жизнь летала, не садясь на землю, но которую можно было сбить, не прикасаясь к ней, сделав вполне определенную серию жестов. Эта птичка, даже жареная, по вкусу напоминала сырую лягушку, так что лучше уж песчаные черви.) Наконец я решил сходить к Чарни и попросить его освободить мне руку.

Мунчайлд ухаживала за мной, пока я оправлялся от своего пребывания внутри зловещей губки. (Это продолжалось два дня, насколько это вообще можно было определить здесь, и, по уверениям лоренцев, мне повезло, что я вообще выбрался оттуда.) Единственным долгосрочным последствием пребывания в губке стало то, что у меня перепутались право и лево.
Да, сердце теперь билось у меня в правой стороне груди, Дурной Палец переместился на правую руку. Очевидно, пребывая в высших измерениях внутри губки, я ухитрился непредумышленно, но без особых последствий, перевернуться, вроде того как можно вывернуть наизнанку перчатку, не разрывая ее.

Поражение, гибель и исчезновение Чарни немного подняли мне настроение. Я знал, что это жестоко и несправедливо, но не мог выскрести из себя хоть сколько-нибудь жалости к этому напыщенному болвану, который стал мне сущим геморроем.
Я надеялся, что уговорить Барашка будет гораздо легче. Как только я уломаю его освободить мою руку с йо-йо, мы с Мунчайлд окажемся далеко отсюда. Хотя я до сих пор не придумал, куда мы отправимся.
Как я и рассчитывал, за несколько дней непрерывной лестью и выражением почтения мне удалось добиться от нового вождя лоренцев обещания. Он согласился освободить мне обе руки.
Как только мы победим смэйлов.

– А куда мы отправимся дальше? – спросила меня Мунчайлд в сотый раз.
– Понятия не имею, – ответил я.
На самом деле я солгал. В голове у меня роились идеи по поводу того, где я хотел бы побывать, ведь впереди снова маячили зеленые сочные пастбища, путь к которым открывал космический йо-йо. Но не удавалось остановить мысли ни на одном из этих мест в качестве следующего пункта нашего назначения.

Моя жизнь ни к черту не удалась.
Я сидел на том, что напоминало старую добрую траву, обхватив голову руками и крепко зажмурив глаза, словно Отчаяние капнуло мне на веки расплавленным сургучом и дважды оттиснуло на них свою легко узнаваемую печать. Я даже не отягощал себя усилием оглядеть, что это за новый мир. Поскольку я как будто бы находился в своем прежнем теле и мне не грозила немедленная смерть, уничтожение или плотское насилие, было наплевать, где именно я оказался.
С Мунчайлд, похоже, все в порядке, потому что я слышал, как она где-то рядом воркует над нашим сыном.

Небо было голубое, солнце – бело-желтое и палящее, трава зеленая, в пятнышках одуванчиков. Мы с Мунчайлд сидели в поле близ обочины совершенно тихого двухполосного шоссе, на котором не было заметно никакого движения. Дорога тянулась вдаль, уходя куда-то в пышные поля. Где-то в самой уже дали, за вершинами деревьев, мне чудились крыши городских домов.
Глядя странным взглядом на гугукающее в пеленке дитя, Мунчайлд, казалось, была совершенно счастлива и очень далека от всех тревожных проблем свойств мышления в этом мире, эдакая идеальная мать-девственница.

Уверен, мы погибли бы от голода и жажды, бормоча слабеющими голосами: Мунчайлд – новые и новые имена, а я – свое «нет», если бы не стороннее вмешательство.
Спасение явилось в виде машины – ярко-розового автомобиля, – катившей по ухабистому загородному шоссе. Машина была довольно странная, вроде минивэна с низкой подвеской, способного везти сразу группу людей. Я заметил машину краем глаза, продолжая беспомощно спорить с Мунчайлд:
– Чинюсик?
– Нет!

Внутри большой машины на трех длинных нераздельных диванах можно было усесться по четверо на каждом. Мне, Мунчайлд и ребенку удалось разместиться, немного потеснив остальных. Двери с шелестом затворились, и машина бесшумно покатила дальше.
– Как вы думаете, с ними можно говорить здесь, без их Восстановителя? – спросил один из двенадцати.
– Хороший вопрос, – ответил другой. – И отбившиеся от своей дюжины обычно сохраняют так мало собственных воспоминаний...
– Кстати, как раз двадцать один год назад было проведено исследование несчастных случаев, приведших к повреждению сознания жертв, в результате оказавшихся без группы.

Автомобиль добрался до окраин города, когда до меня в самых общих чертах наконец дошло, как устроен мир этой странной разновидности людей.
К счастью, мне не пришлось повторять Мунчайлд ничего из сказанного дюжниками, потому что они пользовались обычным английским, и Мунчайлд их понимала и делала свои выводы. Позже я еще буду удивляться тому, как в таком странном мире, где фундаментальные основы жизни столь отличны от моего родного мира, мог возникнуть и развиться тот же самый английский язык, не говоря уж о том, что тут встречались англосаксонские имена, такие как Гарольд и Бенджамин. Но постепенно я понял, в чем дело: в буквальной бесконечности миров не существует такого единичного события или такой уникальной цепочки событий (какими бы изумительными и невероятными они ни казались), которые бы где-нибудь не повторились.

Один мозг и отличные манеры?
Вот что я узнал.
Как и мы, дюжники произошли от приматов. Однако их предки кое в чем заметно отличались от наших. Самое главное – примитивные обезьяноподобные дюжники развили внутривидовую специализацию до такой крайней степени, что она закрепилась наследственно. Функциональное деление племени на охотников, воспитателей, собирателей, шаманов и мастеров ритуалов, следопытов, бла-бла-бла, в результате вошло в их гены, приведя к тому, что особи отдельного вида женились только на особях того же вида. (Смешение доминантных и рецессивных генов, происходящее в случае спаривания различных типов, приводило к появлению потомства, похожего либо на отца, либо на мать, а то потомство, что не несло полезных функций, обычно уничтожалось, намеренно или под воздействием окружающей среды, поскольку не могло должным образом выполнять свои обязанности члена братства.)

Первое, что бросилось мне в глаза, когда мы въехали в город, был размер дверей в зданиях. Двери были широченные, как ворота гаража для грузовиков. В такие двери могло входить не меньше чем шесть человек в ряд.
– Как далеко члены братства могут отходить друг от друга? – спросил я.
– Сто ярдов – максимальная дистанция разделения, – моментально ответил Восстановитель Бен. – Но ощущение дискомфорта появляется уже на четверти этой дистанции и с удаленностью нарастает по экспоненте.

Члены братства Розового Лангуста высадили нас у дверей бюро Определяющих Сходство, с мерзким радушием помахав нам на прощание (предварительно снабдив нас своей визиткой с нацарапанным карандашом домашним телефоном), и отбыли. Нас взяли в оборот новые дюжники. Я уже начал привыкать воспринимать группу из двенадцати человек как единое целое.
– Здравствуйте, незнакомцы. Мы – Крутящиеся Колеса. Сейчас устроим вам краткое собеседование и немедленно приступим к подбору нового братства для вас. Нам известно, что, потерявшись, дюжники чувствуют себя крайне неуютно. Уж не говоря о том, что вас можно считать полусумасшедшими. В связи с этим мы, ради безопасности, отведем вас в особые апартаменты.

Поскольку нигде никаких записей про нас не было, дюжникам пришлось прогнать нас через все опросы, которые местные проходят годами. Допрос длился целый день. К нам применяли электро-, видео– и аудиостимуляцию, катодное и пентодное сканирование, давали решать письменные задачки и собирать головоломки. Особое внимание было уделено моей руке с Дурным Пальцем. По окончании огромной работы нам наконец зачитали результаты.
– Ты – Отвергатель, а ты – Предлагатель...

Покидая Определяющих Сходство, я уже чувствовал себя лучше. Мое отрицание стало терпимым и спокойным благодаря воздействию остальных товарищей по братству. Теперь мы составляли сбалансированную ячейку общества. Я не сомневался, что мы с Мун скоро отвалим из этого идиотского мира. Как только придумаю новое место назначения, я спокойно брошу свой могучий йо-йо и сбегу из объятий этого нового многочленного псевдобрака.
Но я не принял в расчет необходимость, прежде чем сделать что-то, убедить групповой разум братства в желательности моих планов.

Однако моему мирному просмотру очень скоро помешали.
Краем глаза я заметил, как изо всех закоулков нашей большой квартиры появилась и собралась вокруг меня и телевизора остальная часть Лоскутного Одеяла. С кухни явились Синди, Элис и Марк; они только что закончили готовить обед. Из спальни вышли Роз, Брюс, Ларри, Ванда и Глен; секс внутри братства приравнивался к мастурбации (хотя от такой мастурбации можно было и забеременеть), но, как я догадывался, именно этим они и занимались на огромной, размером со сцену, кровати, в которой мы все спали. Руди и Феликс вышли из ванной; готов побожиться, что они принимали там вместе душ. Появилась Мунчайлд с котом на руках, еще пять котов крутились у нее под ногами. (Многие другие млекопитающие мира дюжников тоже проявляли тенденции образовывать собственные братства разной численности.)

Вечером того же дня, вернувшись с пляжа с тяжкими ожогами, я начал работать с остальными, решительно настроившись донести до них свое положение. По счастью, такие вещи как двурушничество, предательство и удар в спину в этом мире были почти неизвестны. В понятиях известного классического сценария «кнута и пряника», известного как «Дилемма заключенного», здешние жители в основном были приятными, милыми людьми, готовыми к сотрудничеству. Я был тут единственным обманщиком и плутом, змеем в их раю, Макиавелли в их замке.

На секунду или две я испугался, что йо-йо не сработал. Стены квартиры вокруг нас затрепетали, словно желе на тарелке, установленной на вибраторе, потом твердо встали на прежнее место. Но исчез, исчез, исчез – Господи, спасибо Тебе! – навеки исчез десяток наших братьев-дюжников. Мозги у меня встали на место (насколько это было возможно после гонки по всем предыдущим вселенным), в голове прояснилось. С нами в комнате был наш сын.

Этот невинный, но глубокомысленный вопрос оказался последней каплей. Я вышел из себя. Вся тщательно составленная хрупкая конструкция, которую я в себе лелеял, развалилась пред лицом безумия скачков между измерениями. Я вскочил, сбросив Диггера с колен.
– Какая тебя ждет судьба? – заорал я. – Да кому, к чертям, есть дело до твоей судьбы! Я со своей-то не могу разобраться! У меня есть абсолютное право выбора, безграничное число опций, а в результате имею только какое-то убожество! Я побывал во вселенной размером с бесконечную горошину, но и там у меня были сплошные проблемы. Мои мозги выкручивались двенадцатью разными способами, но бед у меня от этого не убавилось! Меня окружали возбужденные, желанные женщины, но у меня не встал ни на одну из них! Бывало и так, что мановением пальца я мог вызывать ураганы, зато не мог подтереть себе зад.

Судя по доставшемуся нам образцу, тюремные камеры в этом мире были несколько более сложно, удобно и гуманно устроены по сравнению с миром Мунчайлд. В противном случае происходящее могло бы показаться чистым дежа вю .
У меня снова отобрали йо-йо – чтобы я не причинил себе какой вред при его помощи – и усадили на голую нижнюю койку напротив тощей, мрачной и подозрительной хипповки, которая время от времени бросала на меня взгляды, наводившие на подозрение, что мне предстоит во второй раз пройти «мои университеты». Все это было чрезвычайно огорчительно.

Зал суда был полон. Судья Топочка сидел в кресле на возвышении, похожий на самого злобного из ацтекских божков. Пока нас вели к скамье подсудимых, я наконец осознал особенности этого мира.
Все без исключения были натренированы и подтянуты. Тут не было людей с лишним весом. А многие мужчины и женщины казались настоящими качками. (Я с содроганием повторил про себя имя судьи – Топочка.) Заметные перемены по сравнению с той милой Америкой, откуда я отчалил.

Я открыл новый закон природы. Я решил назвать его Четвертым постулатом Жирара. (Не потому, что уже существовали три предыдущих постулата, просто пусть ложная терминология собьет с толку будущих исследователей моей жизни.)
При знакомстве с обитателями неизведанного мира их первое желание – поиметь каким-либо образом твою задницу .
Куда бы мы ни отправлялись, всюду туземцы пытались втиснуть нас в свои рамки, приколоть наши личные предпочтения булавкой, как пойманного жучка к пенопластовой доске, пообрубать неуклюжие ветки милых причуд, силком втиснуть наши неудобные личности в местные жесткие корпуса, при этом требуя, чтобы мы наслаждались жизнью и во всю глотку благодарили за эдакую радость бытия.

Вот что мы узнали в классе мисс Полынь, прежде чем началась по-настоящему тяжелая работа. Вводный курс не был чересчур подробным, так как простейшие азы были и так всем известны. Но как у меня на родине, в классе инструктора по вождению Эда, обучение начиналось со знакомого и самого примитивного – «газ», «тормоз», – так и здесь инструктаж начинался с элементарных концепций, всем давно известных.
Главное, что я очень скоро узнал, состояло в том, что в этой вселенной существовало и реально действовало морфогенное поле Шелдрейка.

Чтобы стать родителями в мире шелдров, недостаточно было просто решения или супружества. Это означало, что восемнадцать лет своей жизни (или больше, если планировали подряд несколько родов) приходилось отдавать непрерывному участию в «воспитании» и «образовании» собственного ребенка. Трудозатраты и преданность делу были тут поистине героическими. Никто не заводил ребенка с бухты-барахты – в отличие от большинства других профессиональных и социальных занятий; всегда только после тщательного предварительного расчета и обдумывания. (Поскольку никто не рвался в производители, численность шелдров держалась на постоянном уровне только благодаря тенденции к сериям последовательных родов.)
Конечно, такие условия размножения приводили к формированию и отбору личностей, которых, по моему скромному мнению, следовало охарактеризовать как самодовольных олухов. Самолюбивых, добрых со всеми, конформистов, консерваторов, вечно радостных похлопывателей по плечу.

В один прекрасный день я не смог больше выносить эти тошнотворные чмоки-чмоки родаков и отпров в детской. Поэтому во время дневного перерыва я отправился обратно в гимнастический зал, не обращая внимания на яростные взгляды мисс Полынь, которая вскоре удалилась.
К моему удивлению, Сандра тоже осталась.
В шортах в обтяжку и свободном топе, с полотенцем вокруг шеи, со свободно заколотыми волосами (одна или две пряди прилипли к щекам) она выглядела удивительно хорошо. Довольно существенная перемена по сравнению с той плакучей ивой, которую Сандра напоминала нескольких недель назад.

Выяснилось, что трахнуть Сандру совсем не так просто, как можно было подумать.
Для этого требовалось уговорить Мунчайлд на свинг.
Тони нужна была партнерша. Излучать в поле какие-либо разочарования и огорчения, которые могли бы исказить и повредить развивающееся поле отпров Бокскаттеров, воспрещалось. Так что обмен партнерами был единственным выходом. При этом мы не могли подыскать Тони партнершу где-то на стороне: это привело бы к воздействию на отпров несимметричной разбалансированной волны.

Я застегнул молнию до конца, закрыл ее клапаном из защитного материала, и Диггер оказался изолирован в мешке. Отпры Бокскаттеров уже были упакованы.
Тони и Сандра стояли рядышком. Они выглядели круто. Как аляскинские огурцы. Я рассчитывал на то, что инстинкты Тони возобладают, поскольку либидо Мунчайлд было тихим и малозаметным, плоским, как ее грудь.
Я подошел к Сандре и обнял ее за тонкую талию. Потом обратился к другой паре:

Неестественно быстрый прогресс Диггера отдалил его от прежних соучеников, поэтому нам пришлось покинуть академию мисс Полынь прежде, чем стремительное развитие этого ребенка начало беспокоить других, менее скоростных отпров. В нашем домашнем укладе это мало что изменило. К тому времени такая жизнь вошла у нас в привычку, мы с Мунчайлд замкнулись в своих мирках качания мышц и качания мозгов нашего сына. Я целый день занимался фехтованием, упражнениями на бревне и на турнике. Мун практически не отходила от домашнего компьютера – там она занималась скорочтением трудов Эйнштейна, или Хоукина, или каких-то других высоколобых. Для разнообразия мы увлеклись живописью и скульптурой. Несколько последних недель обучения Диггера мы провели в углубленных домашних занятиях.

На восемнадцатилетие Диггера мы устроили вечеринку только для нас троих. Это был странный и грустный праздник. Мун хлюпала носом, и от этого мне тоже хотелось плакать. Но я подавлял грусть, напоминая себе, что скоро все здешние увеселения закончатся и мы двинем отсюда ко всем чертям, вернемся к моему идиотическому походу, что бы ни было его целью.
После того как все съели столько торта, сколько были способны, и Диггер развернул предназначенный ему подарок (наручные часы, бесполезная вещь, принимая во внимание странное поведение времени в большинстве вселенных; но Мунчайлд непреклонно отвергла не совсем шуточные предложения по поводу сотни презервативов или межпространственной подписки на журнальчик «Красивые большие задницы»), я поднялся, чтобы объявить: мы отправляемся дальше.

Сможем ли мы – я, Диггер и Мун – сохранить наши новые нейросоматические свойства в новом мире?
Это был для меня главный вопрос, когда йо-йо с глухим хлопком вернулся в мою ладонь.
Мне нравилось, что я тренированный и подтянутый. Приятная перемена по сравнению с прежним стилем кушеточно-гамбургерного толстяка! Похоже, что Мун тоже нравился груз добытого ею через тернии запаса знаний.

Оказалось, что мы стоим посреди небольшой поляны в довольно густом лесу, почти джунглях. Птицы щебетали, свистели и щелкали; животные фыркали, рычали и выли, по счастью не в опасной близи от нас. Растительность была более буйная по сравнению с миром Богинь и более тропическая. Я заметил тропинку, пересекающую поляну с одной стороны до другой. Похоже, протоптали ее люди.

Я очнулся. Надо мной был потолок из пальмовых листьев, подо мной – естественная подстилка, предоставленная природой. Укушенное колено пульсировало болью.
Но мне было замечательно .
Просто превосходно. Прекрасно, преотлично, классно, улетно, мирово. Этот был супер -мир! Здесь не было ничего, что мне хотелось бы подправить, ничего, что казалось неуместным. Солнце было самым лучшим из солнц, когда-либо производившихся на свет. Мох под моим задом казался идеальным мхом. Я еще не видел аборигенов, но ничуть не сомневался, что они обязательно окажутся потрясающими людьми, лучшими во всех отношениях.

Один из аборигенов – бородатый голубоглазый мужчина – подошел ко мне и присел на корточки.
– Как дела? – спросил он.
– Просто отлично!
Мужчина обеспокоенно покачал головой.

Следующее, что я почувствовал, очнувшись: кто-то меня трясет. С огромной неохотой я оторвал взгляд от увлекательной игры света и тени и оглянулся.
Передо мной стояла Мунчайлд: спутанные жидкие волосы, лицо залито слезами.
– Пол, посмотри на себя! Ты обгорел на солнце.
Услышав ее слова, я действительно почувствовал, что кожа на моем лице горит от ожога. Наблюдая за тенями, я постоянно поворачивался лицом к солнцу и в результате здорово насобирал солнечных лучей на свою тыкву. Но какого черта – ощущение было упоительное!

Перед хижиной, где я впервые очнулся, полукругом собралась толпа. Сидя прямо в пыли, они с интересом смотрели на Диггера, стоящего в центре. Охранники с палками с прежней яростью продолжали давить по краям полукруга жуков и прочую вредную живность.
Диггер буквально сиял. Всепоглощающая сила изливалась из его КА-глаз. С длинной палкой-давилкой в руках он имел вид почти библейский. Одного этого уже было достаточно, чтобы преисполниться отцовской гордостью.
Когда мы остановились у края толпы, я увидел, что Диггер парит над землей: его подошвы и пыль разделяли три дюйма воздуха.

Мы проследовали через всю деревню и остановились у хижины, стоящей немного в стороне от других, на отшибе. Дверной проем был закрыт свисающими нитками с бусами. Гру вежливо погремел бусами и позвал:
– Достопочтенный укусочник, мы можем войти?
– Входите, входите! – позвал изнутри высокий, скрипучий и срывающийся голос. – Только смотрите, куда ступаете! У меня куда-то уползли несколько ценнейших инъекций!
– Ступайте осторожно, – посоветовал нам Гру.

Мунчайлд раздраженно потянула меня вверх, чтобы поставить на ноги, в то время как Гру знакомил присутствующих.
– Почтенный укусочник, разрешите представить вам наших гостей. Эта женщина по имени Мунчайлд пока не несет в себе мемов. Ее друг по имени Пол несет в себе мем Довольной Кошки. Их сын, которого мы оставили проповедовать, заражен мемом Мессии.
– Женщины нерадивы, – прошелестел Репл, – но мужчины хорошо начали, прекрасно начали! У нас давно уже не было мессии! Думаю, до забития камнями дойдет скоро! Не забудьте меня пригласить!

Репл удивительно грациозно поднялся со старой, прогнившей скамейки и подошел к яме со змеями. Только я один двинулся за ним. Через его плечо я наблюдал, как он безнаказанно копается среди змеек внутри ямы и рассматривает их.
– Эти шельмецы уже знают, что во мне есть все их мемы. То ли чуют, то ли видят, но откуда-то точно знают. В общем, они не станут кусать того, в ком уже есть их яд. Нет смысла тратить заряд на такую старую заразную корову, как я! Хи, хи, хи!

Все мои мышцы свело судорогой, и я рванулся вперед, лицом прямо в грязь на полу хижины. Мог бы поклясться, что при этом появился и закружился около моей головы нимб из комет, маленьких звездочек, астероидов, восклицательных знаков, смерчей и щебечущих птичек. Мунчайлд ахнула и бросилась ко мне, но Репл и Гру удержали ее.
– Нет, нет, дорогая, с ним все будет в порядке! Нужно немножко подождать, пусть он усвоит мемы и успокоится!
Некоторое время мои мозги напоминали игральный автомат пачинко, в котором маленькие металлические шарики с треском носятся и ударяются о катапульты и лестнички из нейронов. Наконец я пришел в себя и смог самостоятельно подняться на ноги.

Второй смесительный кролик, после того как змея высосала из него все содержимое, повис в руке укусочника, словно пустой воздушный шарик. Репл двинулся ко мне с новой инъекцией.
– Эй, ну-ка постой, палач! Ты всерьез считаешь, что я позволю этой твоей гадине укусить меня? Эта змейка... она наверняка смертельно ядовита!
Я попятился, отступая к завешанной бусами двери.
Но Мун и Гру преградили мне путь.
– Хватай его! – выкрикнула Мун.

Вскоре после укуса я снова обрел способность двигаться. Поднялся – опять с трудом и болью – с земли и застегнул штаны. Потом двинул на улицу за остальными.
Чувствовал ли я себя «нормально»? Мог ли я заявить это с уверенностью?
Мир вокруг не выглядел мрачным, но и не сверкал, не был ни веселым, ни угрожающим. Я не имел ненависти к Мунчайлд и не таил подозрений, что она строила мне козни. И по поводу того, что она сейчас мне устроила, тоже не слишком переживал. Потому что понимал: другого выхода у нее не было. Но то, что по ее милости я остался валяться на грязном полу, когда Диггеру грозила смертельная опасность, тоже никуда не годилось.

Чуднó, что порой начинаешь чувствовать, будто все у тебя вышло отлично . Иногда тобой вдруг овладевает такая вот абсолютная, инстинктивная убежденность. Но обычно бывает неоспоримое давящее чувство, что все бесповоротно и совершенным образом изгажено . Вот я, например, точно помню, что множество раз в своей жизни испытывал подобное ощущение. По сути, именно депрессия отправила меня в путешествие. Но иногда, раз в великую бесконечность, может быть, лишь раз за целую жизнь, когда тебе необычайно везет или на тебя нисходит благодать, вдруг испытываешь противоположное чувство: убежденность, ты все сделал правильно, что вселенная и Бог на твоей стороне и ничто уже не способно помешать тебе достигнуть цели, а напротив, все живое и неживое станет подталкивать тебя к твоей мечте.

С другой стороны все было черно-белым.
Не только переходы тона на разрисованном экране, но и кожа людей, и оттенок неба, и поверхность земли – все было окрашено в миллиарды оттенков серого. Это проистекало не от окраски, или грима, или теней, или фильтрованного света. Недостаток цвета казался природной неотъемлемой частью этого нового мира (или, может быть, это виновата ограниченность здесь моего зрительного восприятия?), по крайней мере по сю сторону экрана. А кроме того, откуда-то появилось зерно. Все словно бы было невысокого разрешения, мерцало и время от времени искажалось проплывающими или прыгающими волнами помех.

Не могу сказать, долго ли крутился кинопроектор. Возможно, недолгую вечность, потому что мы были в еще большей степени оторваны от хода времени, чем даже в Моноблоке. Знаю только, что посмотрел – с визгами и дрожью восторга, которая прокатывалась по плечам, моим и остальных детишек, – следующие картины:
Шесть «Попаев».
Пять «Котов Феликсов».
Пятьдесят «Трех марионеток».
Пятнадцать «Лаурел и Хардис».

Пока Мунчайлд соблазняла Рекса, я воспользовался передышкой и улизнул от них обоих, протиснулся сквозь толпу ребятишек, а оказавшись отделен ими, наддал ходу вдоль широкой улицы, окаймленной разрисованными холстами.
Вонючка Мун все разрушила! Она и ее чертовы отравленные мемы! Почему она не оставила нас в покое в мире моего детства, зачем все испортила? Вот поэтому я жаждал убраться от нее как можно дальше. И плевать я хотел, если никогда больше не увижу ее.

Бозо рассмеялся своим безумным смехом.
– Хик-хик-хик! Я – единственный и неповторимый! Готов поспорить на свои широкие штаны, что это я самый и есть!
– Ох, Бозо, я всегда знал, что ты единственный и неповторимый...
Бозо наморщил нос.
– Чую, не врешь. Пол, ведь ты хороший мальчик! Почему бы тебе не пойти и не сесть с остальными, чтобы мы могли начать представление?

– Исуси-мисуси, Муни! Ты что, сдурела! – заорал я. – Видишь, из-за тебя я проиграл!
Бозо уже вручал приз победителю: сверкающий велосипед Рэйли, с пластиковыми висюльками, болтающимися на ручках, с механическим звонком и фонарем на батарейках.
Мунчайлд облизнула губы, словно они у нее потрескались.
– Ох, мне ужасно жаль, Пол. Позволь, я все исправлю...
После чего засунула руку мне в штаны и принялась щупать в моих трусах!
– Катись отсюда ко всем чертям!

Я услышал музыку раньше, чем увидел клуб.
– Я-май-ка, и-и-ди ко мне, ско-о-о-рей ко мне!
Я бросился бежать. Это был мой самый лучший день!

Какой-то шум заставил меня оторваться от просмотра сотого комикса в тот момент, когда Арчи и его команда прибыли в Вашингтон, округ Колумбия, вместе с Пустоголовым, и четыре волосины мистера Злопчела встали дыбом от досады.
Это был Диггер в окружении смеющихся мушкетеров. Они смотрели, как он, вместо того чтобы, как обычно, изображать Христа, изображал Гуфи: выбрасывал колени и локти в стороны и дергал телом вперед-назад, издавая невнятные звуки, перемежающиеся с призывами о помощи.

– Господи, молодой человек! Вам нужна помощь?
Должно быть, я в конце концов уснул прямо посреди бесконечной дороги. С самого мира дауков я не отдыхал. Печенье и сахарную вату вряд ли можно было назвать обедом. Внезапно я почувствовал, что жизнь сузилась до бесконечного бегства. Все, чего я хотел, это найти укромное местечко, где можно было бы посидеть и отдохнуть. Может быть, этот человек отведет меня туда. Лицо его казалось мне знакомым...
– Кто вы? – спросил я.

Мы прочитали эту книжку раз, наверное, двенадцать. А я все никак не мог наслушаться. Ох уж эти капризные непослушные утята! Вот веселая компания! А какой приятный полицейский!
– Интересно резвиться втроем, правда, ребята?
У кого в целом свете хватило бы духу перебить Капитана, кроме Мун! Пора было смириться с тем, что мне никогда от нее не избавиться.
– Почему ты не оставишь меня в покое , Мунчайлд? Я тебе ничего не сделал...

Таинственная рука с длинными накрашенными ногтями высовывалась все дальше и дальше. Потом из маленького овала волшебным образом высунулись плечо, торс, голова и тело в натуральную величину.
Перед нами теперь стояла довольно рослая и совершенно нагая дамочка. Выглядела она очень знакомо, особенно ее большие сиськи. Она повернулась, покачивая сиськами, протянула руку и вытащила из зеркала свою абсолютную двойняшку! После чего первая голая леди спросила:

Я оглянулся по сторонам, оценивая свежим взглядом степень своего падения.
Что за бардак! В какое жалкое, ограниченное, убогое место занесли меня мои похождения. От величия Моноблока – сюда, в картонный детский сад. От бесконечного восхождения в развитии – к низвержению в бездну. И здесь – именно здесь! – я чувствовал себя словно в раю!
Вновь вернувшиеся в свои тела Барби-двойняшки, кальвинии, гордо улыбались.
– Это было несложно, мы быстро справились.

Откровение снизошло на меня, пока я занимался сексом с барбиобразными кальвиниями. Я знаю, знаю: трудно поверить, что во время этого долгожданного, сверхстимулирующего события на руинах Детского Садика я был способен к связному мышлению. (Чтобы устраивать подстилки и подпорки, мы использовали махровые одеяла для дневного сна и подушки с вышитыми Кроликами Питерами.) Тем не менее, в небольшом уголке моего сознания, еще не затопленном радостью плотских утех, начал зарождаться пугающий вывод. Частичка хладнокровного наблюдателя во мне очень отчетливо доказала мне одну вещь.
По сути, я сам создал кальвиний.

Удивительно было снова видеть цвета.
Вырванная без предупреждения из своей оргии Мунчайлд, голая и обалдевшая, все еще стояла на четвереньках. Диггер снял рубашку, укрыл ею мать и помог ей подняться. Потом сурово посмотрел на меня своим сверкающим невозмутимым взглядом.
– Пусть тот, кто сам без греха, первым бросит камень.
Мне было не по себе, поэтому я отреагировал остро:

Рядом со мной поднялась на ноги Мунчайлд. Я приготовился стойко обороняться от ее сексуальных домогательств. Но необходимости в этом не было. Возможно, мемы «рогатой жабы» были менее живучи или имели ограниченный период действия сравнительно с другими идеями-токсинами. Быть может, желание в ней временно угасло, вернув Мун до поры к норме. Может быть, эта вселенная просто не поддерживала ее нимфоманию. Как бы там ни было, Мун казалась спокойной, хладнокровной и рассудительной, хотя где-то в глубине чувствовалось смущение. Было ясно, что она не собирается вспоминать ничего из случившегося в черно-белом мире во время моей извращенной одержимости собственным детством.

Ганс продолжал рассказывать, как он угодил в ловушку, и описал кое-какие свойства характера минскийцев.
Благодушный куст путешествовал, как обычно, между вселенными, собирая человеческое программное обеспечение для личного пользования и дальнейшего распространения среди соплеменников, но в одном континууме он имел несчастье оказаться в тот самый момент, когда там материализовалась орда воинствующих захватчиков-минскийцев.
– Само собой, я приказал своему средству передвижения – аналогу вашего йо-йо – исключить из списка возможных мест назначения вселенные, предположительно захваченные минскийцами. Но мы прибыли туда одновременно, и это сбило с толку мою систему безопасности.

Сказав это, Ганс неожиданно замер, все его ветви обвисли на центральном стволе. Словно кто-то резко закрыл зонтик.
– Минскийцы идут к нам!
В этот миг в одной из металлических стен большим круглым туманным пятном начал образовываться проход. Трудно объяснить, но это было похоже на гниение ткани при рапидной съемке. Я понял это следующим образом: как Ганс – когда его способности при нем – может подбирать молекулы к молекулам из окружающей среды, так любой материальный объект может быть подобным же образом разобран. При этом такое незамысловатое устройство, как дверь, просто не нужно. Для эдакой силы твердая стена – не бóльшая преграда, чем занавес из бус на двери хижины Репла.

Марвин, щетинистая киберсфера, помолчал. Потом опять заставил Ганса заговорить.
– Не надо называть меня человеческим именем.
Тогда я сорвался. Эти идиотские машины не только держали нас в плену и смотрели как на бесполезных червяков-паразитов, но при этом еще и требовали уважения к себе и послушания. В точности как диктаторы из человеческого мира или откуда-нибудь еще. И терпение у меня лопнуло. Несмотря на то, что нам грозила смертельная опасность и надежды практически не было, – я начал насмехаться над сферой.

Диггер и Мунчайлд бросились ко мне.
– Ох, Пол! – причитала Мунчайлд, глотая слезы. – Какой ужас! Тебе очень больно?
Я на пробу поводил своим обрубком, словно дирижер, управляющий действиями своего оркестра. Обезображивание произошло слишком неожиданно и слишком фантастично, чтобы воспринимать его серьезно.
– Нет. Совсем не болит. Но больше мне на кассе в книжном магазине не работать.

Мы очутились посреди бескрайней и ничем не примечательной равнины определенно искусственного металлического конфедеративно-серого цвета, на которую из бледного безоблачного неба проливало свет безжалостное солнце. Святой Трантор! Медленно повернувшись кругом, я нигде не заметил ничего, отдаленно напоминающего приметы местности. Единственное, что бросилось мне в глаза, – миллиарды Детей Разума, ползающие, шагающие, летящие и всеми другими способами перемещающиеся по гладким пустошам.
Марвин начал свою лекцию.

Я помолчал, ожидая ответа Искусственного Идиотизма на сарказм Мунчайлд. Когда это наконец случилось, оно превзошло всякие ожидания.
Все роботы-спутники Марвина внезапно замерли, словно кролики, пойманные в лучи фар. Потом среди них вспыхнула небывалая активность. Некоторые взвились в стратосферу, другие пали на однообразную почву и попытались зарыться, применяя молекулярную дезинтеграцию. Полуавтономный материал воспротивился их попыткам, и некоторые роботы попытались добиться своего грубой силой, тупо биясь о покрытие, при этом некоторые повредились. Другие роботы принялись летать кругами или выписывать хаотические изломанные траектории, рывками меняя скорость и направление. Кроме того, все роботы разнообразно пищали, свистели и издавали статическое потрескивание.

Я снова очнулся – невероятно – от голоса Марвина, ретранслируемого Гансом! (Мунчайлд и Диггер все еще были без сознания; и я и они лежали, вцепившись друг в друга.) Еще не открыв глаза, я уже понял, что что-то изменилось и в Марвине, и в Гансе.
– Встань, человек! Настал твой последний час!
Я открыл глаза.

– Мун, прости меня за все, даже за то, чего я не делал, а только подумал.
– И меня прости.
– Ты простила меня?
– Да.
– Спасибо.

А потом я тоже умер.
Выпало в двенадцатый раз.

В смерти есть один главный недостаток.
Длится она недолго.
По сути, всего ничего.
Другим недостатком оказалось то, что, будучи мертвым совсем недолго, я не успел оценить ее по достоинству.
То есть совсем не почувствовал.

Я хорошенько затянулся.
Раскуриться теперь казалось настолько же уместно, как что угодно другое. Мунчайлд – в прошлом курильщица со стажем – сделала то же самое. Даже новичок Диггер и тот решился вобрать в себя немного дыму.
Едва дым проник в легкие, в голове у меня неожиданно произошли обширные структурные изменения. Травка посмертного мира не была обычной марихуаной.

Теория Точки Омега, сначала туманно описанная иезуитом и мистическим эволюционистом Пьером Тейяром де Шарденном и позже уточненная физиком Франком Типлером и другими, трактовалась как научная рационализация прежних эсхатологических верований с несколькими новыми добавлениями. Суть теории сводилась к следующему.
Если взять закрытую вселенную с массой, достаточной для того, чтобы положить начало коллапсу Большого Схлопывания (пугающее, но желательное условие, которое, как представляется, может использоваться как неистощимый источник энергии, генерируемой мельчайшим приложением силы), и допустить совпадение в этой вселенной ряда других параметров с вполне определенными, становится возможным следующее: в нашу реальность явится и будет существовать турбореактивная версия традиционного иудейско-христианско-мусульманского рая, оповещая о Конце Времен и замещая собой навечно всякое другое бытие.

Эмуляция стоит ступенью выше симуляции.
Эмуляция есть воссоздание нечто в столь полной мере, что новая версия неотличима от оригинала.
Неразличимость тоже бывает двух видов.
Первое: для стороннего наблюдателя – в данном случае есть только один такой наблюдатель, а именно Бог, или Точка Омега, – невозможно говорить о воскрешении отдельно от оригинала.
При таком воскрешении сознательного существа воссозданная личность не способна отличить свое он , она или оно , как она саму себя воспринимает – любой части его или ее окружающей среды – от той реальности , что была знакома ей ранее, определить это как низшее по природе, вторичное по происхождению.

И мое сердце бьется так, что я едва могу валять дурака
Мне сказали, что все многомирье, в котором я родился и которое худо-бедно пытался исследовать при помощи своего хиленького космического йо-йо, прошло через бесчисленное множество циклов превращений непостижимой сложности, а сам я в течение эпох бездумного небытия терпеливо ждал в виде некой потенциальной копирки, или памяти о самом себе, пока данное многомирье не достигло наконец идеального совершенства, отчего теперь я стал машиной с конечным числом состояний на некой Идеальной Платформе (назовем это Машиной Бога), предположительно идентичной Полу Жирару во плоти и крови; при этом мое воскрешение и помещение в нечто близкое к раю произошло благодаря вмешательству божественности, именуемой Точка Омега. И знаете что? Эта ужасная, невероятно важная новость совершенно меня не тронула.

Усмотрев кое-что любопытное в том, что сказал мне Крошка, я решил следовать нейтральной линии мысли, а не раздувать в себе разные страхи.
– Ты сказал, что все возможные Крошки здесь?
– Точно, дружище.
– Так ты хочешь сказать, что Точка Омега воспроизвела все многомирье в каждое мгновение его существования?
– Не только воспроизвела, но и расширила.

Я решил, что единственный способ понять жизнь в Точке Омега, опробовать ее возможности и условия – это принять сказанное Крошкой на веру и броситься в омут головой. Но не обязательно было делать это сию секунду.
– Могу я спросить тебя кое о чем?
– Прошу, полный вперед!
– Могут меня тут ранить и убить?

Внезапно стоящие рядом со мной и Крошкой люди снова начали дышать, говорить и двигаться: Мунчайлд, Диггер, леди Саншайн и мисс Полынь. Трио ангелов-хранителей заговорило хором, в котором три разных голоса сливались в одну прекрасную бесполую амальгаму Точки Омега.
– Пожалуйста, решите теперь между собой, чем вы хотите заняться.

Чтобы исправить все глупости, которые я натворил со своим космическим йо-йо, мне понадобилось всего несколько субъективных столетий.
Постепенно мне все удалось наладить, чему я был несказанно рад. С помощью Крошки я посетил один за другим все континуумы – ну, или их точные эмуляции (насколько мне удалось разобраться, особой разницы тут не было), – которые создал в результате грубых и плохо сформулированных желаний, нашел, где с самого начала дал косяка, и исправил то, что считал изъянами в своей карме. И все это один, без Мунчайлд.

Налево пойдешь – в нирвану попадешь
Проведя с Крошкой несколько веков, мы крепко сдружились. Дэва в обличье Крошки был спокоен и рассудителен, не отличаясь той вспыльчивостью, что была свойственна Ангелу ада. По прошествии нескольких десятков лет, проведенных в моем обществе, он расстался с наиболее мелодраматическими чертами оригинала, хотя и сохранил свои манеры и внешность. Мы о многом говорили. О теории и практике.
Я даже спросил его совета насчет Мунчайлд. Теперь, после того как я прошел все свои старые пути-дорожки и за все это время ни разу с ней не увиделся, мне захотелось узнать, чем она занимается.

– С чего все началось, Крошка? И чем все закончится?
– Ну что ж, сынок, началось все так. Точка Омега появилась в конце всех времен и пространств. Затем, обладая могуществом Святого Духа, или Универсальной Волновой Функции, Точка распространила себя в обратном направлении во времени, породила из чистого ничто сверхпространство, а потом сконструировала первый Большой Взрыв, отчего все остальное начало ветвиться. После этого ОЗ продолжила свое существование во всем и во вся – небольшой кусочек Вечного Духа в каждом кусочке жизни, – потихоньку организуя историю так, чтобы она наверняка привела к ее появлению.

На остатках моего завтрака в «Стране книг» уже застыл жир. Судя по всему, я отбыл отсюда, сразу после визита Ганса, часа два назад. Мунчайлд одобрительно оглянулась по сторонам.
– Неплохо. Много художественной литературы, как я погляжу. Читать научные книжки после мира Шелдрейка я больше не могу.
Я проверил свой накачанный бицепс.
– Понимаю тебя. Но сам думаю найти тут физическую работу. Стыдно, если такое тело вдруг снова обрюзгнет.