Главная: Блудницы Вавилона (Whores of Babylon)

в которой Алекс прибывает в Вавилон и подбирает за ослом

В тринадцать лет Алекс вместе с другими ребятами своего возраста частенько дрался на ножах. На протяжении нескольких месяцев каждое воскресное утро они практиковались в схватке один на один, два на два и один против двоих. Алекс ненавидел воскресенья. Лезвия у ножей были резиновые, но синяки от них оставались настоящие.

в которой Алекс совершает акт священной любви и знакомится с цирюльником

От кошмара его спас крик. Алекс только что установил стержень взрывателя бомбы, чтобы ровно через час уничтожить весь мир. Почему он это сделал? Все дело было в послании, которое он то ли получил, то ли не получил. Отвратительно и ужасно быть тем, чей долг погубить столько надежд, красоты и любви. Услышав крик Деборы, Алекс вскочил с тюфяка, прикрылся первой попавшейся под руку тряпкой и, выскочив из комнаты, помчался по коридору в направлении голосов.

в которой Алекс сорит деньгами и становится дурным предзнаменованием

Летели дни. Небритое лицо Алекса приобретало все более достойный вид по мере того, как щетина превращалась в бороду. Слоняясь бесцельно по городу, он исходил весь квартал Этеменанки, после чего приступил к знакомству с новым городом. Вернувшись однажды после длительной экскурсии, Алекс заглянул в греческий театр, где давали «Андромеду» Еврипида, некогда утраченную, но теперь обретенную.

в которой Алекс совершает восхождение на вершину холма, а потом находит низкооплачиваемую работу на самом дне

Алекс шел через квартал Эсаглия, торопясь — наконец-то! — к Вавилонской башне. Пара телохранителей в неприметных платьях неотступно следовали за ним на некотором расстоянии. Прощай, прежняя жизнь. Довольно быть греком.

в которой побитый пес мечтает стать невидимым

Алекс еще долго ворочался на соломенном тюфяке под фиговым деревом. На рассвете, когда уже начали меркнуть звезды, он проснулся, дрожа от холода, завернулся поплотнее в тонкое шерстяное одеяло и, одолеваемый тревожными мыслями, уже не смог уснуть. Он говорил себе, что предаваться беспокойству в ранние утренние часы, когда тело инертно, а разум легко становится добычей пессимизма, не следует, что ничего хорошего из этого обычно не получается. Однако ж мысли снова и снова вертелись вокруг того, что сказала Фессания относительно свитка, хотя, может быть, она и говорила не всерьез.

в которой Красавица и Шазар пируют, невзирая на письмена на стене

Так как свадьба Мардука знаменовала собой ежегодное духовное возрождение и обновление города, то и веселье растекалось из храма, как вода из фонтана. Весь его обширный двор был заполнен танцующими приверженцами бога, радующимися бесплатному угощению пьяницами, мирными семейными группами, жарящимися на огне быками и свиньями, фазанами и павлинами, музыкантами, шатрами Иштар, палатками Сина, лавками Шамаша, свободными от службы солдатами, актерами, а также многочисленными обитателями Вавилонской башни: подвыпившими поэтами-китайцами, гибкими йогами-индийцами, финикийцами, поклонявшимися Мардуку под именем Баала, египтянами, италийцами, гуннами. Народу было так много, что храм напоминал стадион времен далекого будущего. По традиции только евреи Вавилона остались в стороне, отмечая свой антипраздник на набережной.

в которой после содержательной паузы мы встречаем слитки, спорынью и абрикосы

Как на войне, так и в жизни, на смену короткой вспышке суетной активности приходит долгий период затишья. За быстрой кампанией следует продолжительная пауза, заполненная лагерной рутиной. А так как вавилоняне больше внимания уделяют не войне, а деньгам, то можно сказать так: за начальными инвестициями идет неспешный процесс накопления прибыли.
Сказано верно, но не в отношении финансиста Гибила, известного тем, что деньги он давал взаймы под грабительские проценты. Именно его твердость в финансовых делах и сыграет определенную роль в нашей истории. Метафоры рассыпаются. Достаточно сказать, что темп сменился с аллегро на адажио.

в которой охота на льва заходит слишком далеко

Охотничий лагерь находился в двадцати минутах ходьбы (или пяти минутах езды) от Олимпийского источника. По причине этого участники экспедиции прибыли к месту назначения — и оставались до конца — грязными. Олимпия была единственным источником воды на много миль окрест, но разбить лагерь у ключа означало бы отпугнуть от него робкое зверье и обозлить опасных хищников.

в которой Алекс обретает красноречие, а леди тает в воздухе

Чем завершить рассказ? И есть ли заключение лучше, чем смерть льва и смерть дамы?
Поначалу смерть Фессании, казалось, соединилась не только со смертью льва, но и со смертью всякого смысла. Пути любви неведомы, однако же она пришла — и вот утрачена. Но что обретено, то потерять нельзя. Любовь осталась с Алексом, как застрявший под сердцем наконечник стрелы — рана, что будет болеть и тревожить до конца жизни, а может, лет пять или десять, пока тот наконечник не выйдет наружу, напоминая болью, что он жив, что Фессания когда-то тоже жила и что они касались друг друга.

Давным-давно, когда я был еще ребенком, в доме родителей в отдельном книжном шкафчике у камина стояли двенадцать иллюстрированных томов «Чудесной страны знаний», изданных то ли в тридцатые, то ли в сороковые в синем тисненом переплете «арт-деко». Сверху на шкафчике громоздился радиоприемник с такими станциями на шкале, как Варшава и Хилверсум.
В одном из томов была глава, посвященная «Вратам Вавилона» с черно-белой репродукцией «Брачный рынок в Вавилоне», на которой были изображены девушки в легких одеждах, терпеливо ожидающие аукциона. Великий путешественник и рассказчик Геродот описывает эту практику как «постыдный» обычай, согласно которому каждая женщина должна была раз в жизни прийти в храм Афродиты, как он его называет, и предложить себя каждому, кто ее пожелает. Гм... В школьные годы Геродот произвел на меня сильное впечатление (как и «Метаморфозы» Овидия). В «Чудесной стране знаний» я также нашел картинку и с изображением висячих садов, которое было далеко от действительности, а может быть, и не было.
Все это варилось во мне долгих тридцать лет, а потом соединилось с футурологией, которую я преподавал в художественной школе Бирмингемского политехнического. Вавилону, многократно переживавшему взлеты и падения, предстояло возникнуть вновь, теперь уже в пустынной части Аризоны, в рамках экспериментального проекта по изучению судьбы народов. А еще потому, что мне хотелось перестроить его, о чем, между прочим, мечтал и Саддам Хусейн.