Вечный лирический (точнее антилирический) герой Буковски Генри Чинаски странствует по Америке времен Второй мировой... Города и городки сжигает «военная лихорадка». Жизнь бьет ключом — и частенько по голове. Виски льется рекой, впадающей в море пива. Женщины красивы и доступны. Полицейские миролюбивы. Будущего нет. Зато есть великолепное настоящее. Война — это весело!

Автор: Буковски Чарльз

Скачать книгу Фактотум: doc | fb2 | txt

Джону и Барбаре Мартин

Писатель отнюдь не стремится
увидеть, как лев кушает травку. Он
понимает, что и волка, и агнца создал
один и тот же Господь, а потом улыбнулся
«и увидел, что это хорошо».
Андре Жид

Комната располагалась на втором этаже. В доме напротив был бар. Он назывался «Кафе «Сходня». Двери бара были распахнуты настежь, и из окна моей комнаты мне было видно, что происходит внутри. Люди там собрались самые разные: в основном полные отморозки, но было и несколько интересных лиц. По вечерам я сидел дома, пил вино и рассматривал людей в баре, а деньги неумолимо кончались. Днем я обычно подолгу гулял по городу. Часами сидел на скамейках, глядя на голубей.

В тот день я вышел на улицу, как обычно, и пошел шляться по городу. Мне было на удивление хорошо и спокойно. Солнце было как раз таким, каким нужно. Мягким и ласковым. В воздухе разливался безмятежный покой. Я добрался до центра квартала, и там был магазин. Перед входом на улице стоял какой-то мужик. Я прошел мимо.
— Эй, ПРИЯТЕЛЬ!

У него был слуховой аппарат. Провод от аппарата тянулся вдоль шеи и скрывался в кармане рубашки, где лежала батарейка. В офисе было темно и уютно. Мужик был одет в старый потертый коричневый костюм, мятую белую рубашку и потрепанный по краям галстук. Мужика звали Хедерклиф.
Я прочел объявление в местной газете. Контора была рядом с домом.

Это был распределительный отдел издательства, выпускающего журналы. Мы работали за большим упаковочным столом — сверяли, комплектацию заказов так, чтобы количество экземпляров совпадало с количеством, указанным в счете. После этого мы подписывали квитанцию и либо паковали заказ для отправки за город, либо раскладывали журналы по ящикам, предназначенным для местной доставки. Работа была легкая и скучная, но мои сослуживцы пребывали в состоянии непрестанного возбуждения. Переживали за свою работу. Сотрудников было немало: и ребят, и девчонок. Главного вроде бы не было. Никаких бригадиров и старших. Спустя пару часов после начала смены две девчонки крупно повздорили. Что-то насчет журналов. Мы паковали комиксы, и что-то где-то пошло не так. Спор никак не утихал. Девчонки совсем разъярились и принялись орать друг на друга.

В понедельник я мучался с бодуна. Я сбрил бороду и отправился по адресу, указанному в объявлении. Редактор — человек с запавшими глазами в обрамлении черных кругов — сидел за столом без пиджака, в одной рубашке. Он выглядел так, словно неделю не спал. В помещении было темно и прохладно. Это был наборный цех одной из двух местных городских газет — той, которая поменьше. Наборшики сидели за столами под включенными лампами и верстали страницы.

Мы все еще в Луизиане. Впереди — долгий путь поездом через Техас. Нам выдали консервы, но не дали, чем их открыть. Свои банки я составил на пол и прилег на деревянной скамье. Остальные ребята собрались в переднем конце вагона: сидели все вместе, болтали, смеялись. Я закрыл глаза.

Поезд прибыл в Лос-Анджелес. У нас было несколько дней до следующей пересадки. Нам снова выдали билетики в отель и талончики на питание. Свои билеты я отдал первому встречному бомжу. Потом отправился искать кафе, где можно было бы покушать на «питательные» талоны. В какой-то момент я заметил, что впереди идут двое парней, с которыми мы ехали всю дорогу от Нового Орлеана. Прибавив шагу, я их догнал и спросил:

Мама открыла дверь и закричала:
— Сынок! Это ты?!
— Мне бы поспать.

Мама нашла работу. Ей надо было выходить на следующий день. Таким образом, дом оставался в моем полном распоряжении. После завтрака, когда родители ушли на работу, я разделся и снова улегся в постель. Подрочил, встал, нашел свою старую школьную тетрадку и принялся отмечать время пролетающих самолетов. Потом украсил страницу симпатичными рисунками непристойного содержания. Я знал, что отец сдерет с меня зверскую плату за комнату, стол и стирку и при этом, само собой, пропишет меня иждивенцем в налоговой декларации о доходах, но желания по-быстрому найти работу у меня почему-то не было.

На следующий день я опять завалился в постель, когда папа с мамой ушли на работу. Потом встал, вышел в гостиную и выглянул в окно, прячась за занавеской. Молоденькая домохозяйка снова сидела на крыльце дома напротив. На ней было другое, еще более сексапильное платье. Я смотрел на нее очень долго. Потом занялся мастурбацией — медленно и обстоятельно.
Потом принял ванну, оделся. Нашел на кухне пустые бутылки, сдал их в пункте приема, получил денежку. Зашел в бар, взял пива. Народу в баре было немало. Все пили, смеялись, громко переговаривались, наперебой ставили песни на музыкальном автомате. Все были изрядно под мухой. Периодически передо мной возникал очередной стакан с пивом. Кто-то меня угощал. Я пил. Потом начал общаться с людьми.

Я вышел из комнаты только утром, когда они оба ушли на работу. Взял газету и принялся просматривать объявления в разделе «Требуется». Лицо болело. Меня подташнивало. Я нашел несколько подходящих объявлений, обвел их в кружок, худо-бедно побрился, принял пару таблеток аспирина, оделся и пошел на бульвар. Там я встал, подняв вверх большой палец. Машины проезжали мимо. Потом одна из них остановилась. Я забрался в машину.

Проснулся я в помещении. Я был там один. За окном брезжил рассвет. Было холодно. Я был без пиджака, в одной рубашке. Я попытался собраться с мыслями. Встал с жесткой койки, подошел к окну. На окне стояла решетка. За окном простирался Тихий океан. (Каким-то образом я оказался в Малибу.) Надзиратель пришел через час, гремя металлическими подносами и тарелками. Передал мне мой завтрак. Я сел на койку и принялся есть, слушая плеск океана.

Вечером приехал папа, привез тридцать долларов. Когда мы выходили, у него в глазах стояли слезы. — Ты нас опозорил. И мать, и меня, — сказал он.
Как я понял, он был знаком с кем-то из полицейс-ких, который спросил у него: «Мистер Чинаски, а что здесь делает ваш сын?»
— Мне было так стыдно. Подумать только! Мой сын — в тюрьме!

Я устроился на работу на склад-магазин «Автозапчасти» неподалеку от Флауэр-стрит. Моим непосредственным начальником был долговязый уродливый дядька при полном отсутствии задницы. Если он пялил свою жену вечером накануне, то обязательно сообщал мне об этом утром:

Счет за комнату, стол, стирку и д.т. получился немалым. Пришлось отдать не одну зарплату, чтобы полностью расплатиться. А когда это случилось, я съехал из дома. Жить у родителей было мне не по карману.

Я проработал в том месте достаточно долго, чтобы скопить на билет на автобус в какой-нибудь другой город плюс чуток долларов на первое время, пока не устроюсь куда-то еще. Я уволился с прежней работы, развернул карту США, посмотрел на нее и решил, что Нью-Йорк — это как раз то, что надо.

Дней пять я не делал вообще ничего, просто бродил по городу. Потом два дня пил. Потом переехал в другую съемную комнату в Гринвич-Виллидж. В колонке Уолтера Уинчелла я прочитал, что О’Генри написал все свои вещи за столиком в одном знаменитом писательском баре. Я разыскал этот бар и вошел туда — в поисках чего?

Магазин казался пустым и заброшенным. В витрине висела табличка: «Приглашаем на работу». Я вошел. Дяденька с тонкими усиками встретил меня улыбкой.
— Садитесь.

Меня ждали два пожилых дядьки. Мы встретились в метрошном депо. Мне выдали целую стопку картонных плакатов и какой-то металлический инструмент, похожий на консервный нож. Мы зашли в один из вагонов.

Смена на фабрике собачьего корма продолжалась с 16:30 до часа ночи.
Мне выдали грязный белый передник и плотные матерчатые перчатки. Дырявые и прожженные в нескольких местах, так что пальцы выглядывали наружу. Инструкции я получил от беззубого эльфа с бельмом на глазу; бельмо было бело-зеленым в паутинке синих прожилок.
Он проработал на этой фабрике девятнадцать лет.

В Филадельфии я сразу снял комнату и заплатил за неделю вперед. Ближайшему бару было лет пятьдесят, не меньше. Там пахло полувековой мочой, дерьмом и блевотиной, проникавшими в помещение сквозь доски пола из съемных комнат внизу.

Когда я приехал в Сент-Луис, там было холодно. Собирался снег. Я нашел себе комнату в симпатичном и чистом месте, на втором этаже. Был ранний вечер, и у меня случился очередной приступ депрессии, так что я лег спать пораньше и даже сумел заснуть.

Я устроился упаковщиком в магазин дамского платья. Даже во время Второй мировой войны, когда, по идее, должна ощущаться острая нехватка грубой мужской силы, на каждое рабочее место было по пять претендентов, не меньше. (Во всяком случае, на такую работу, которая не требует особенной подготовки.) Мы ждали очереди на собеседование и заполняли анкеты. Дата и место рождения. Семейное положение. Холостой? Женатый? Военнообязанный? Последнее место работы? Последние места работы? Почему вы ушли с прежней работы? Я заполнил столько анкет, что давно уже выучил и запомнил все правильные ответы. В то утро я проснулся поздно и пришел позже всех, и меня вызвали самым последним. Со мной беседовал лысый дядечка с забавными кустиками волос, торчавшими над ушами.

Мы работали в подвале, стены которого были покрашены желтой краской. Мы раскладывали дамские платья по прямоугольным картонным коробкам длиной примерно в три фута и шириной в полтора. Платья надо было складывать так, чтобы они не помялись. Это требовало определенной сноровки. Нас подробно проинструктировали, что и как надо делать, куда класть картонные вставки и тонкую оберточную бумагу. Заказы, поступавшие из других городов, пересылались по почте. У нас у каждого были весы и франкировальные машинки. Курить категорически запрещалось.

Каждый раз, когда я выходил в коридор, я встречал там Гертруду. Она как будто специально меня дожидалась. Она была само совершенство, воплощение сводящей с ума сексуальности в чистом виде, и она это знала, она этим пользовалась, она играла с тобой, и дразнила, и разрешала тебе изнывать и томиться. Ей это нравилось, ей было от этого хорошо. Мне тоже было неплохо. Она могла бы и не замечать меня вовсе. Если бы она захотела, то не позволила бы мне даже мельком обогреться в проблеске этой убийственной сексуальности. Как и большинство мужиков в такой ситуации, я понимал, что ничего от нее не добьюсь — никаких интимных бесед, никаких возбуждающих катаний на американских горках, никаких долгих прогулок воскресными вечерами, — пока не дам неких странных, загадочных обещаний.

Заложив в ломбард несколько пишущих машинок и так и не выкупив их обратно, я отказался от мысли заиметь свою собственную. Свои рассказы я переписывал начисто от руки печатными буквами и в таком виде отсылал в редакции. Мне волей-неволей пришлось научиться писать начисто быстро. Теперь я пишу печатным шрифтом гораздо быстрее, чем прописью. Я писал по три-четыре рассказа в неделю. И отправлял их по почте в разные журналы. Мне представлялось, как редактор «Harper’s» или «The Atlantic Monthly» говорит: «Так, что у нас тут? Еще одно произведение этого малахольного...»

Я продолжал рассылать по журналам свои рассказы, отпечатанные рукописным способом. Большую часть своих вещей я отправлял в Нью-Йорк Клею Глэдмору, чьим журналом «Frontlife» искренне восхищался. Они платили всего двадцать пять долларов за рассказ, но именно Глэдмор «открыл» Уильяма Сарояна и многих других, и еще он был приятелем Шервуда Андерсона. Многие мои вещи Глэдмор вернул, не поленившись лично написать о причинах отказа. Да, его письма были короткими, но зато вполне доброжелательными и ободряющими. Большие журналы рассылали сообщения об отказах на стандартных отпечатанных бланках. У Глэдмора тоже были печатные бланки, но в его текстах ощущалась хотя бы какая-то человеческая теплота: «Нам действительно очень жаль, но, увы, мы не можем принять ваше произведение...»

С работы и на работу я всегда добирался пешком. Пройти надо было шесть-семь кварталов. Деревья на улицах были все одинаковые: маленькие, какие-то изломанные, голые и наполовину замерзшие. Мне они нравились. Я брел по улице мимо продрогших деревьев под холодной луной.

Я часто встречал в коридоре Гертруду. Мы болтали о том о сем, но больше я никуда ее не приглашал. Она подходила ко мне вплотную и стояла, легонько покачиваясь, а иногда и шатаясь, как пьяная, на своих высоченных каблуках. Как-то раз, в воскресенье утром, мы все вместе вышли во двор. Гертруда, Хильда и я. Девчонки лепили снежки, бросали ими в меня и смеялись. Я никогда не жил в снежных краях и поначалу слегка растерялся, но потом разобрался, как надо лепить и бросать снежки. Гертруда разрумянилась на морозе. Она была само очарование. Вся — огонь, смех и сверкание молний. Мне вдруг захотелось подойти к ней, схватить, стиснуть в объятиях. Но я не стал этого делать. Я ушел прочь по заснеженной улице, и мне вслед летели снежки.

Вернувшись в Лос-Анджелес, я нашел дешевый отель неподалеку от Гувер-стрит. Первое время я целыми днями валялся в постели и пил. Так продолжалось дня три-четыре. Я не мог заставить себя взять газету и прочитать объявления в разделе «Требуется». Меня убивала сама мысль о том, что нужно будет вставать, и куда-то идти, и говорить человеку, сидящему за столом, что мне нужно устроиться на работу и что я обладаю для этого всеми необходимыми навыками и умениями. Мне было страшно. На самом деле мне было страшно от жизни — от всего того, что приходится делать каждому только за тем, чтобы у него было что есть, где спать и во что одеваться. Поэтому я валялся в постели и пил. Когда ты пьян, мир по-прежнему где-то рядом, но он хотя бы не держит тебя за горло.

Ее звали Лора. Было два часа пополудни, и я брел по улочке за мебельным магазином на Альварадо-стрит, держа в руке чемодан. Там был большой белый дом — деревянный, в два этажа, очень старый. Белая краска шелушилась и осыпалась.

Когда мы проснулись в половине десятого утра, в доме не было слышно ни звука. Лора рассказала мне об Уилбуре.
— Он миллионер. Пусть тебя не обманывает этот полуразваленный дом. Дед Уилбура скупал всю землю в округе, и его отец — тоже. Грейс — его девушка, и она не особенно с ним церемонится. Хотя он и сам тот еще сукин сын. Но любит заботиться о девчонках из баров. Если им негде жить. Он никогда не дает нам денег. Только кормит и разрешает нам спать в его доме. И угощает нас выпивкой только тогда, когда сам выпивает. Хотя Джерри все же сумела его раскрутить. В тот вечер он был сильно пьян, и ему захотелось девочку, и он гонялся за Джерри вокруг стола, а Джерри сказала: «Нет, нет, нет. Тебе ничего не обломится, пока ты не будешь давать мне на жизнь пятьдесят долларов в месяц». В конце концов он подписал какую-то бумагу, и, знаешь, ее признали в суде. Теперь он обязан выплачивать ей пятьдесят баксов в месяц, и даже когда он умрет, его семья все равно будет выплачивать ей содержание.

Перед самым заходом в гавань к нам присоединилась Грейс. Она по-прежнему была не в настроении и по-прежнему ни с кем не разговаривала, но она пила с нами. Мы все изрядно надрались. Уилбур спустился в каюту. Встал в дверях, глядя на нас.

Спустя пару дней мы с Грейс и Лорой сидели в нашем любимом баре, и тут вошла Джерри.
— Виски, чистый, — сказала она бармену, но пить не стала. Просто сидела, смотрела на свой стакан. —
Слушай, Грейс. Тебя вчера не было. И я всю ночь провела с Уилбуром.

Ряды тихих безмолвных велосипедов. Корзины и ящики, полные велосипедных деталей. Велосипеды рядами свисают с высокого потолка. Зеленые велосипеды, красные велосипеды, желтые, синие и фиолетовые, велосипеды для мальчиков, велосипеды для девочек. Сверкающие спицы, колеса, резиновые покрышки, рамы, кожаные сиденья, задние фонари, фары, ручные тормоза. Сотни велосипедов. Бесконечные ряды.
На обеденный перерыв у нас был ровно час. Я старался есть побыстрее. Моя смена начиналась ночью и заканчивалась рано утром. Я совершенно выматывался, у меня все болело, и я забирался в свое потайное убежище, чтобы хотя бы немного передохнуть. Я ложился на пол, на спину, и смотрел вверх — туда, где висели велосипеды, расположенные ровными, словно выстроенными по линейке рядами. Изогнутые рули, серебристые спицы, обода колес, черные резиновые покрышки, сверкающая краска — все в идеальном порядке. Это было великолепное зрелище, правильное и упорядоченное: пятьсот или даже шестьсот велосипедов у меня над головой, каждый — на своем месте. Все это было исполнено смысла. Я смотрел вверх и знал, что у меня есть еще сорок пять минут отдыха под этим раскидистым велосипедным деревом.

Она была секретаршей директора. Ее звали Кармен — но, несмотря на испанское имя, она была блондинкой, густо красила губы и носила обтягивающие вязаные платья, высокие каблуки-шпильки, нейлоновые чулки и пояс с подвязками. Но, Господи, как она двигалась, как подрагивала и потряхивала всем, чем только можно подрагивать и потряхивать! Как она вся колыхалась, когда заходила на склад передать распоряжения начальства! И все парни бросали работу и таращились на нее, на ее упругую задницу под вязаным платьем, на ее бедра и ноги. Я никогда не был дамским угодником. Я не умею ухаживать. Для того чтобы ухаживать за женщиной, нужно уметь говорить красиво.

Мы работали и кладовщиками, и комплектовщиками, и упаковщиками, и грузчиками. Мы принимали и формировали заказы, проверяли комплектацию, упаковывали и передавали в службу доставки. Начальство только отслеживало ошибки. Поскольку каждый из нас работал с заказом от начала до конца, мы отвечали за каждый из своих заказов, и у нас просто не было возможности перевести стрелки и свалить ответственность на кого-то другого. Три-четыре запоротых заказа — и тебя увольняли.

Джан потрясающе трахалась. У нее было двое детей, но при этом она потрясающе трахалась. Просто божественно. Мы познакомились у киоска с едой — я собирался потратить последние пятьдесят центов на жирный засаленный гамбургер — и разговорились. Она купила мне пива, оставила свой телефонный номер, и через три дня я переехал к ней жить.
У нее была плотная тугая шахна, и она принимала в себя мой член, как будто это был нож убийцы. Эта женщина напоминала мне молочного поросенка. Но при этом она была злая, как сто чертей, и мне представлялось, что с каждым толчком, вбиваемым мной в ее плотную щелку, я хоть немного мщу ей за ее вздорный нрав и сварливый характер. Ей удалили один яичник, и она утверждала, что не может забеременеть. Для женщины только с одним яичником она была на удивление хороша и заводилась на раз.

Я приехал на склад к половине одиннадцатого. Смена начиналась в восемь. Я попал как раз на утренний перерыв. На дорожке у входа стоял кофейный фургончик, вокруг которого собрались все работники склада. Я подошел, взял себе кофе — большой стаканчик — и пончик с джемом. Поболтал с Кармен, директорской секретаршей, красой товарных вагонов. Как всегда, Кармен была в облегающем вязаном платье, которое туго охватывало ее формы, как надутый воздушный шарик охватывает воздух, заключенный внутри, — может быть, еще туже. Ее губы были густо накрашены темно-красной помадой, и, пока мы говорили, она стояла буквально вплотную ко мне, смотрела мне прямо в глаза и хихикала, то и дело прикасаясь ко мне разнообразными частями тела — как будто случайно. Агрессивная напористость этой женщины пугала и подавляла. Хотелось бежать от нее без оглядки. Как и большинству женщин, ей хотелось того, чего ей уже не получить, а Джан выжимала из меня все соки, все силы и сперму — и еше немножечко сверх того. Кармен считала, что я набиваю себе цену и изображаю из себя сурового и неприступного мужика, которого трудно заполучить. Я потихонечку пятился от нее, сжимая в руке свой пончик с джемом, а она наступала. Перерыв закончился, мы все вошли в здание. Я отчетливо представил себе, как мы с Кармен лежим в постели у нее дома на Главной улице, и ее трусики, слегка измазанные засохшим говном, болтаются у меня на ноге, на большом пальце. Мистер Хансен, директор, стоял на пороге своего кабинета.

У меня еще оставалась моя машина, купленная за тридцать пять долларов. И мы с Джан играли на скачках. Как-то мы увлеклись этим делом. Мы совершенно не разбирались в лошадях, но нам часто везло. В те времена заездов было не девять, а восемь. У нас с Джан была своя волшебная формула: «Хармац в восьмом». Уилли Хармац был хорошим жокеем, выше среднего уровня, но у него наблюдались проблемы с весом, как теперь — у Говарда Гранта. Мы с Джан изучили таблицы и заметили, что Хармац обычно выигрывал в самом последнем заезде — и всегда ставили на него.

Мы жили в старом многоквартирном доме, в двухкомнатной конуре на четвертом этаже. Наши окна выходили на заднюю сторону. Дом стоял на краю высокого утеса, так что окна располагались на высоте не четвертого, а как минимум двенадцатого этажа. Как будто мы жили на самом краю света — в последнем прибежище перед падением в бездну.
Нам очень долго везло на скачках, но в конечном итоге везение нам изменило, как это бывает с любым везением. У нас почти не было денег, но мы каждый день пили вино. Портвейн и мускат. Весь пол у нас в кухне был заставлен пустыми бутылками. Бутылки стояли рядами. Шесть или семь емкостей по галлону. Перед ними — пять-шесть четвертушек, а перед четвертушками — столько же пинт.

Однажды мне было особенно тяжко с похмелья, и я не смог встать в половине пятого утра — или, если по нашим часам, то в 07:27 и еще полминуты. Я выключил будильник и снова заснул. А спустя пару часов меня разбудил громкий шум из коридора.

Наконец я устроился на работу на склад автомобильных деталей. На Флауэр-стрит, рядом с Одиннадцатой улицей. Это был склад-магазин, торговавший и в розницу, и оптом — для других дистрибьюторов и магазинов. Для того чтобы устроиться на эту работу, мне пришлось уронить свое человеческое достоинство: на собеседовании я сказал, что считаю работу своим вторым домом. Начальству это понравилось.

На следующий день на работе нас спросили, куда мы так резко сорвались вчера. Мы честно признались, что спешили на ипподром, к началу последнего заезда, и что сегодня опять собираемся на скачки. Мэнни уже выбрал лошадь. Я — тоже. Кое-кто из ребят попросил сделать ставки за них. Я сказал, что не знаю и надо подумать. В полдень мы с Мэнни пошли в бар обедать.

Мэнни поставил десятку. На последних ярдах Счастливчик Иголка вырвался вперед и пришел к финишу первым с минимальным преимуществом. Мы забрали свой выигрыш и плюс к тому 32 доллара с проигранных ставок — спасибо ребятам со склада.

Новая жизнь категорически не одобрялась Джан. Джан привыкла к своим четырем палкам в день. Она привыкла ко мне бедному, униженному и смиренному.
После смены на складе, после бешеной гонки по городу и финального спринтерского рывка от стоянки к окошкам тотализатора у меня уже не было сил на любовь. Каждый вечер, когда я возвращался домой, Джан встречала меня пьяная в дулю.

Доводы были одни и те же. Всегда. Теперь я все понял: величайшие любовники — это люди, у которых есть куча свободного времени. Я трахался чаще и лучше, когда был безработным лентяем без гроша в кармане, но как только я стал что-то делать, весь пыл пропал.

Я окончательно забил на работу. Каждый раз, когда мистер Манц, владелец склада, заходил к нам с проверкой, он заставал меня где-нибудь в самом дальнем и темном углу или в одном из проходов, где я очень медленно и лениво раскладывал по полкам автомобильные детали, поступившие на склад.

Я очень удачно играл на скачках, и еще у меня были деньги с букмекерских сборов, так что я и не рвался искать работу, и Джан это нравилось. По прошествии двух недель мне стали выплачивать пособие по безработице, и мы уже ни о чем не волновались: только трахались и болтались по барам, а раз в неделю я приходил в Калифорнийское управление по безработице и забирал чек на пособие. Надо было всего лишь ответить на три вопроса:

Мы с Джан поехали в Лос-Аламитос. Была суббота. В те времена лошадиные бега на дистанцию в четверть мили были еще в новинку. Восемнадцать секунд — и все ясно: выиграл ты или проиграл. Трибуны тогда строили из простых необработанных досок, расположенных друг над другом. С широченными щелями между рядами. Когда мы приехали на ипподром, там уже было полно народу. Мы нашли два свободных места, постелили на них газету, чтобы обозначить, что они заняты, а сами спустились в бар — выпить и изучить таблицы заездов...
После четвертого заезда наш общий выигрыш составлял восемнадцать долларов — уже после вычета комиссионных. Мы сделали ставки на следующий заезд и вернулись на трибуну. Прямо посередине расстеленной нами газеты сидел низкорослый и сухонький старикашка.

Я проснулся в холодном поту. Джан лежала, закинув ногу мне на живот. Я убрал ее ногу, встал, пошел в ванную. У меня был понос.
Я подумал: «Ну ладно. Все не так плохо. Я жив, сижу дома в сортире, и никто меня не беспокоит».

Майами — вот самое дальнее место, куда я мог уехать, не покидая страну. Я взял с собой Генри Миллера и всю дорогу честно пытался читать. Когда он хорош, то действительно хорош, а когда плох, то плох безнадежно. Разумеется, у меня с собой было. Я выпил пинту. Потом — еще пинту. Потом — еще. Путешествие продлилось четыре дня и пять ночей. По дороге не произошло ничего интересного, если не считать эпизода с молоденькой брюнеткой, чьи родители отказались оплачивать ее обучение в колледже. Мы с ней просто невинно потерлись коленками и бедрами, без криминала. Она вышла посреди ночи на какой-то особенно неприветливой остановке в самой пустынной и самой холодной части страны — и исчезла навсегда. Я не могу спать в междугородных автобусах. Для того чтобы заснуть в автобусе, мне надо нажраться в хлам. Но я не решился применить столь радикальный метод. Когда мы приехали в Майами, я едва держался на ногах. Я не спал и не срал пять суток. Был ранний вечер. Я шел по городу, наслаждаясь вновь обретенной возможностью просто пройтись, размять ноги, подышать свежим воздухом.

Утром в доме было тихо, и я подумал: «Хорошо. Наверное, его увезли в больницу. Ну или в морг. Теперь, может быть, мне удастся посрать». Я оделся, спустился на первый этаж, где была ванная, и — да — у меня получилось. Потом я вернулся к себе, снова забрался в постель и поспал еще часик.

Флоридское отделение государственной Биржи труда оказалось приятным и славным местом. По сравнению с Биржей труда в Лос-Анджелесе, где всегда полно народу, здесь было пустынно и тихо. Можно было надеяться на удачу. Вряд ли на большую удачу, но даже маленькая — это все-таки лучше, чем ничего. Да, все верно, я был не особенно честолюбивым, но ведь где-то должно найтись место для людей без амбиций. Я имею в виду, такое место, которое было бы лучше тех, которые нам достаются обычно. Вот скажите, как можно любить свою работу и вообще наслаждаться жизнью, если тебе каждый день надо просыпаться по будильнику в половине седьмого утра, подниматься с постели, одеваться, насильно впихивать в себя завтрак, срать, ссать, чистить зубы, причесываться, трястись в переполненном общественном транспорте — для того, чтобы не опоздать на работу, где ты будешь вкалывать целый день, делая немалые деньги, только не для себя, а для какого-то дяди, и при этом еще от тебя будут требовать, чтобы ты был благодарен, что тебе предоставили такую возможность?!

Я нашел работу по объявлению в газете. Меня взяли в магазин одежды. Только он располагался не в самом Майами, а в Майами-Бич, и каждое утро мне приходилось возить свое мутное похмелье по воде через залив. Автобус катился по узкой полоске бетона, выступающей из воды. Никаких боковых ограждений не было. Не было вообще ничего. Водитель гнал свой автобус по узкой бетонной полоске, с двух сторон окруженной водой, и все пассажиры — двадцать пять человек, или сорок, или пятьдесят, сколько было — доверяли ему. Все, кроме меня. Иногда водители менялись, и я каждый раз задавался вопросом, как их отбирают на этот маршрут. Дорога опасная, с обеих сторон — вода, наверняка там глубоко. Одно неверное движение, одна ошибка — и водила убьет нас всех. Это же просто смешно. Допустим, водила сегодня утром поссорился с женой. Или у него рак. Или видения ангелов и Господа Бога. Или запущенный кариес. Да все что угодно. Это может случиться в любой момент. Автобус сорвется с дороги, и мы все утонем.

Даже не знаю, сколько я там проработал. Наверное, месяца полтора. В какой-то момент меня перевели в приемный отдел, где я сверял комплектацию поступавших к нам партий мужских штанов по упаковочным листам. Это были нереализованные заказы, которые нам возвращали из розничных магазинов-филиалов, расположенных, как правило, в других штатах. Тут все было четко. Ни разу не случилось такого, чтобы количество возвращенных товаров не совпало бы с перечнем в упаковочном реестре — скорее всего потому, что товарищ, занимающийся комплектацией груза, очень ответственно подходил к своей работе, поскольку боялся ее потерять. Я примерно себе представляю, что это был за человек. Наверняка он выплачивал кредит за машину, причем из тридцати пяти выплат у него было сделано только семь; его жена раз в неделю, по понедельникам, ходит на курсы росписи по керамике, ипотечный кредит на квартиру пожирает его заживо, и каждый из его пятерых детей выпивает по кварте молока ежедневно.

Я добрался до дома, закрылся в комнате и снял старые портки. Раскатал штанины моих новых волшебных брюк, надел чистую рубашку, почистил ботинки и вышел на улицу. Новые брюки были коричневыми, очень насыщенного оттенка, с вертикальными «рубчиками» на ткани.
Ткань буквально искрилась. Я встал на углу, закурил сигарету. Ко мне подрулило такси. Таксист высунулся в окно:

В Лос-Анджелес я приехал на автобусе. Дорога заняла четыре дня и пять ночей. Все это время я, как обычно, не спал и не срал. В дороге случилось одно приключение. Не сказать, чтобы очень волнующее, но все же. Где-то в Луизиане в автобус села высокая блондинка с пышными формами. В ту же ночь она обслужила всех желающих за два доллара с носа. Все мужчины в автобусе (и одна женщина) не преминули воспользоваться ее щедростью. Все, кроме меня и водилы. Мероприятие происходило на заднем сиденье. Ее звали Вера. Она красила губы малиновой помадой и громко смеялась. Во время коротенькой остановки на кофе и сандвичи Вера подошла, встала у меня за спиной и спросила:

Я устроился на работу буквально на следующий день. В компанию по производству креплений для флуоресцентных осветительных приборов. Производственный цех располагался в складском ангаре на северном конце Аламеда-стрит. Я работал в отделе формирования заказов. Это было несложно: я брал из проволочной корзины бланки заказов, заполнял их, укладывал крепежное оборудование в картонные коробки, прилеплял к каждой коробке ярлык, ставил номер и складировал коробки на погрузочную платформу. Я взвешивал готовые коробки, выписывал квитанции и обзванивал компании по грузовым автоперевозкам, чтобы они присылали машину забрать заказ.

Фельдман пытался одновременно и обанкротиться, и срубить деньги со страховой компании. На следующий день в цех пришел представитель Банка Америки, солидный дяденька благородной наружности. Он сказал, чтобы мы больше не сооружали никаких стеллажей.

Я пришел в офис местного отделения «Times». Я два года проучился на факультете журналистики в Лос-Анджелесском городском колледже. Молодая девчонка за столиком в приемной спросила, по какому я вопросу.

На следующий день я проснулся вообще никакой. Спал я плохо. Стоило простыне прикоснуться к больным местам, и я сразу же просыпался от боли. Меня страшно мутило. Но все-таки жжение было уже не таким сильным. Я кое-как слез с кровати, добрался до ванной, проблевался. Взглянул на себя в зеркало, и мне самому стало жутко. Вид у меня был совершенно убитый.
Я вернулся в постель. Джан храпела. Негромко, но без остановки. Так могла бы храпеть небольшая свинья.

В девять я был на работе. Мистер Варне, заведующий хозяйственной частью, выдал мне карточку учета рабочего времени и показал, где стоят табельные часы. Я вставил карточку в аппарат, и он отметил мне время прихода. Потом завхоз выдал мне три старые тряпки и большой флакон с какой-то моющей жидкостью.
— Вокруг здания идет медное ограждение. Я хочу, чтобы оно было вычищено до блеска.

У завхоза Барнса, конечно же, было имя. Его звали Герман. На следующий день, а вернее — вечер, Герман встретил меня у табельных часов. Я отметил время прихода.

Следующей ночью я отработал четыре часа, потом пошел в женский сортир, поставил будильник и лег на диванчик. Я проспал где-то час, а потом дверь открылась, и вошли Герман Варне и Джейкоб Кристенсен. Они уставились на меня. Я приподнял голову, посмотрел на них сонным взглядом и опять уронил голову на подушку. Мне было слышно, как они входят в кабинку. Когда они вышли, я лежал с закрытыми глазами и изо всех сил притворялся спящим.

На следующий день, сразу после полудня, мы снова отправились в редакцию «Times». Джан опять была на каблуках.
— Давай ты сегодня сделаешь тушеное мясо, — сказала она. — С овощами. Оно у тебя получается просто отлично. Больше никто так не умеет. Это твой величайший талант.

Я взял карточку, которую мне дали на Бирже труда, и отправился на собеседование. В компанию по оптовой торговле тормозными колодками, располагавшуюся в двух кварталах от Мейн-стрит. Я пришел туда, предъявил карточку. Мне выдали бланк анкеты. Я слегка растянул временные рамки своих предыдущих работ, превратив дни в месяцы, а месяцы — в годы. Большинство фирм не заморачиваются с проверкой и не требуют рекомендаций. В компаниях, которые проверяют данные, указанные в анкетах, у меня нет ни единого шанса. Они сразу узнают, что у меня были приводы в полицию со всеми вытекающими последствиями. На складе тормозных колодок никаких подтверждений и рекомендаций не требовалось. Когда ты устраиваешься на работу, еще одна сложность заключается в том, что через две-три недели большинство работодателей начинают настойчиво тебя привлекать к их программе страхования — хотя в моем случае до этого обычно не доходило. Меня увольняли гораздо раньше.

На этой работе я продержался недолго, как и на всех предыдущих. Впрочем, меня это не волновало. Я никогда не жалел о потерянных работах — за одним исключением. Это была самая легкая и ненапряжная работа из всех, на которые мне удавалось устроиться, и мне было действительно жалко ее потерять. Дело было во время Второй мировой войны. Я жил в Сан-Франциско и работал шофером в местном отделении «Красного Креста». Возил медсестер по окрестным городам и поселкам. Мы собирали кровь для военных госпиталей. Когда мы приезжали на место, я разгружал грузовик с оборудованием, после чего был свободен до вечера. Гулял по городу, спал на скамеечке в парке — в общем, бездельничал в свое удовольствие. Ближе к вечеру медсестры убирали наполненные пробирки в морозильные камеры, а я отправлялся в ближайший сортир и выдавливал сгустки крови из резиновых трубок. Обычно я выходил на работу трезвым, но меня все равно мутило, и я представлял себе, что сгустки крови — это крошечные рыбки или красивые маленькие жуки. И это действительно помогало. Во всяком случае, меня ни разу не вырвало.

Главный таксопарк городской службы такси Лос-Анджелеса располагается на южном конце Третьей улицы и представляет собой огромную заасфальтированную площадку, заставленную рядами желтых машин. Тут же поблизости находится и главный диагностический центр Американского общества по борьбе с раковыми заболеваниями. Я как-то к ним заходил. Потому что думал, что у них можно пройти бесплатное обследование. Я кашлял кровью, у меня были какие-то странные уплотнения по всему телу, и часто случались приступы головокружения, но когда я пришел на обследование, мне сказали, что все врачи заняты, и предложили зайти через три недели. Как и каждому американскому мальчику и мужчине, мне всегда говорили: «Чем раньше выявишь рак, тем лучше». Но когда я пришел в медицинский центр, чтобы выявить его «чем раньше, тем лучше», меня заставили ждать три недели. Вот она — разница между тем, что нам говорят, и тем, как бывает на самом деле.

Джейнуэй Смитсон, наш инструктор, был маленьким, энергичным и совершенно безумным дядечкой. Этакий мелкий задиристый петушок со всклокоченными седыми волосами. Нас было пятеро учеников. Мы все загрузились в одну машину и поехали к Лос-Анджелес-ривер, вернее, к ее пересохшему руслу. В то время Лос-Анджелес-ривер была рекой лишь по названию. Никакой воды не было и в помине — только широкая, плоская, сухая цементная полоса. Под многочисленными эстакадами и мостами в маленьких нишах в цементных стенах селились бомжи. И иногда даже сажали цветочки в горшках перед входом в свои жилища. Все, что им было нужно, чтобы жить по-королевски: горючая жидкость (жечь костры для тепла) и находки с ближайшей помойки. Загорелые, румяные, ненапряженные... у большинства этих бомжей вид был гораздо свежее и цветущее, чем у среднего лос-анджелесского бизнесмена. У этих ребят там, внизу, не было никаких проблем с женщинами, с подоходным налогом, с квартплатой, с расходами на ритуальные услуги и зубных врачей, с повременной оплатой труда, явкой на выборы и ремонтом автомобилей.

В классе на курсах повышения квалификации нас было человек сорок или даже пятьдесят. Мы сидели за крошечными школьными партами, ножки которых были намертво прикручены к полу. Справа к каждой парте крепилась узкая плоская полочка типа подлокотника. У меня было такое чувство, как будто я вновь попал в школу. На урок биологии или химии. Смитсон проводил перекличку.

Спустя пару дней мне попалось объявление в газете. В магазин художественных материалов и принадлежностей требовался помощник в отдел комплектации и почтовой доставки заказов. Магазин находился совсем рядом с домом, но я проспал и пришел только к трем часам дня. Когда я пришел, директор как раз проводил собеседование с кем-то из соискателей. Я не знал, с которым по счету. Девочка-секретарша выдала мне бланк анкеты. Парень, пришедший устраиваться на работу, похоже, производил на директора самое благоприятное впечатление. Они оба смеялись. Я заполнил анкету и стал ждать своей очереди. Наконец меня пригласили к директору.

Торговля шла не особенно бойко. Заказов было всего ничего, и все — какие-то мелкие. Бад, директор магазина, зашел на склад. Работы не было никакой. Я курил, сидя за своим столом.
— Когда нечего делать, — сказал мне Бад, — можете сходить выпить кофе в кафе за углом. Но вы должны быть на рабочем месте, когда приедет курьер забирать заказы.

Мэри Лу работала в административном отделе. Она была стильной девчонкой. Ездила на «кадиллаке», которому было три года, и жила с мамой. Мэри Лу всячески скрашивала досуг членов лос-анджелесской филармонии, кинопродюсеров, кинооператоров, адвокатов, агентов по операциям с недвижимостью, хиропрактиков, служителей церкви, бывших летчиков, танцоров балета и прочих работников индустрии развлечений типа борцов и полузащитников на левом фланге. При этом она никогда не была замужем и продолжала работать в административном отделе магазина художественных материалов и принадлежностей «Красочный херувим», причем практически не выходила из комнаты, где стоял ее стол, — разве что только для быстрого перепихона с Бадом в запертом женском сортире, когда она думала, что все остальные сотрудники уже разошлись по домам. Мэри Лу была очень набожной барышней и азартно играла на скачках, но желательно — в Санта-Аните, и предпочтительно — на трибуне с пронумерованными местами. Она отчаянно кидалась на мужиков, но при этом была привередливой и разборчивой. И по-своему красивой. Хотя ей не хватало чего-то главного — необходимого для того, чтобы стать такой, какой она себя воображала.

Бад привез мне на тележке три большие банки с краской. Выставил их на упаковочный стол. На этикетках на банках было написано: «Темно-красный». Бад протянул мне три этикетки. На них было написано: «Вермильон».

Полу было лет двадцать восемь. Он работал у нас продавцом. Толстый. С большими глазами навыкате. Он сидел на таблетках. Как-то раз он показал мне их, целую горсть. Самых разных цветов и размеров.

Мистер Мандерз стоял надо мной и наблюдал, как я работаю. Я упаковывал крупный заказ картин в рамках, а мистер Мандерз стоял и смотрел. Когда-то он был владельцем этого магазина, но потом его благоверная сбежала с каким-то черным, и мистер Мандерз запил с горя. Причем забухал капитально. Пропил все, в том числе и магазин. Сейчас Мандерз работал простым продавцом, а его магазином владел кто-то другой.

Магазин прогорал. Заказов поступало все меньше и меньше. Делать было особенно нечего, вся работа стояла. Мориса, приятеля Пикассо, уволили, а у меня появились дополнительные обязанности: мыть полы в туалетах, выкидывать мусор из мусорных корзин и следить за наличием туалетной бумаги. Плюс к тому каждое утро я подметал тротуар перед входом в магазин и раз в неделю мыл окна.

А потом у нас появилась новая сотрудница. Молоденькая японка. Я не знаю, откуда взялась эта странная идея, но я уже очень давно пребываю в уверенности, что, когда все плохое закончится, когда пройдут все печали и горести, в моей жизни появится молоденькая японка, и мы будем жить долго и счастливо. Ну, не то чтобы счастливо, но без напрягов. Мы будем заботиться друг о друге и понимать друг друга с полуслова. Мне нравятся японские женщины. У них очень красивое строение кости. И еще мне безумно нравятся их лица. Форма черепа, нежная тонкая кожа, которая как будто натягивается с годами и становится все более упругой — как кожа на туго натянутом барабане. Это так восхитительно. Американские женщины не становятся краше с годами: их лица стареют и обвисают и в итоге разваливаются на части. У них даже задницы разваливаются на части и теряют всяческую привлекательность. Ну и конечно, нельзя не сказать о культурных различиях. Японские женщины обладают врожденным интуитивным знанием: они понимают и прошлое, и настоящее, и будущее. Назовем это мудростью. Японские женщины сдержанны и спокойны, их не страшат трудности жизни. В то время как американские женщины живут только сегодняшним днем и впадают в истерику всякий раз, когда что-то не ладится.

На следующей работе я тоже не задержался надолго. Это была мелкая торговая фирма, специализирующаяся на рождественских товарах: гирляндах, фонариках, венках, Санта Клаусах, бумажных елках и т.д., и т.п. Когда меня брали, то сразу сказали, что это только на время, и за день до Дня благодарения им придется меня уволить: после Дня благодарения вся деловая активность практически полностью замирает. Кроме меня, там работали еще пять человек, принятых на таких же условиях. Нас называли «служащими на складе», но в основном мы занимались погрузкой-разгрузкой. Служащий на складе — это такой человек, который почти все рабочее время слоняется без дела, курит одну сигарету задругой и пребывает в состоянии сонного ступора. Мы считали, что очень неплохо устроились, однако никто из нас шестерых не продержался на той работе до Дня благодарения. Это была моя идея: ходить на обед в бар. Всей толпой. С каждым днем наши обеденные перерывы становились все длиннее и длиннее. А однажды мы вообще не вернулись на склад после обеда. Впрочем, на следующий день мы как люди ответственные честно пришли на работу. И нам сообщили, что в наших услугах уже не нуждаются.

Это была очередная компания по производству крепежного оборудования для флуоресцентных ламп. Почти все коробки были длиной в пять-шесть футов и в упакованном виде весили очень даже немало. Мы работали десять часов в день. Сама работа была несложной: идешь в сборочный цех, берешь все, что нужно, возвращаешься в отдел упаковки заказов и, соответственно, упаковываешь заказ. В основном там работали мексиканцы и черные. Черные постоянно докапывались до меня, что я, типа, много болтаю и считаю себя самым умным. Мексиканцы тихонько стояли в сторонке и наблюдали. Каждый день превращался в великую битву: мне приходилось сражаться за жизнь в буквальном смысле слова.

Пекарня располагалась совсем рядом с домом. Мне выдали белый рабочий халат и ключ от шкафчика для одежды. Мы выпекали печенье, рулетики, кексы и сладкую сдобу. Поскольку я указал в анкете, что проучился два года в колледже, меня поставили на засыпку кокосовой стружки. Я стоял на высоком помосте у огромного чана с этой самой кокосовой стружкой, зачерпывал белые хлопья совком и ссыпал их в специальное отверстие в автомате. Все остальное проделывал автомат, а именно: посыпал кокосовой стружкой печенья, пирожные и прочие кондитерские изделия, проплывавшие внизу на ленте конвейера. Работа была замечательная: совершенно несложная и благородная. Я стоял наверху в своих белых одеждах и засыпал в автомат белые хлопья кокосовой стружки. На другом конце цеха трудились с полдюжины молоденьких девочек, также одетых в белые халаты и шапочки. Я так и не понял, что именно делали это девчонки, но что-то они, безусловно, делали. Причем очень активно. Мы работали по ночам.

Отель «Санс» — это лучший отель Лос-Анджелеса. Да, он не новый, но в нем есть шик: обаяние благородной старинной роскоши, которого нет и в помине у современных гостиниц.
Отель «Санс» славится съездами бизнесменов и дорогими проститутками почти легендарных талантов. Говорят, эти жрицы любви после особенно прибыльной ночи дают какую-то денежку мальчикам-коридорным. Просто так, от хорошего настроения. Также известны истории о коридорных, которые стали миллионерами: этим красавчикам с одиннадцатидюймовыми болтами, этим молоденьким мальчикам подвернулся счастливый случай познакомиться с пожилыми богатыми постоялицами и жениться на них с большой выгодой для себя. И, конечно, нельзя не сказать о еде. Всевозможные деликатесы. ОМАРЫ. Огромные чернокожие шеф-повара в высоченных белых колпаках. Они знают все. И не только о кулинарных изысках, но и о жизни вообще, и обо мне, и о вас — обо всем.

Мне очень нравилось работать по воскресеньям, потому что я был один, как говорится, сам себе хозяин, и очень скоро я взял в привычку брать на воскресные дежурства бутылочку виски. И все было классно. Но однажды, после особенно тяжкой ночи неумеренных возлияний, эта воскресная пинта меня срубила. В какой-то момент я отключился — и напрочь не помню, что было дальше. Уже вечером, когда я вернулся домой, у меня в памяти всплыли какие-то странные действия, которые я вроде как совершал в невменяемом состоянии, но я так и не вспомнил, какие именно. На следующий день, перед тем как идти на работу, я рассказал Джан о том, как меня вырубило на дежурстве.

Биржа фермерского труда располагалась на углу Пятой улицы и Сан-Педро-стрит. Регистрация начиналась в пять утра. Когда я пришел, было еше темно. В приемной собрались уже человек пятьдесят. Люди сидели, стояли, сворачивали сигареты, переговаривались вполголоса. В подобных местах всегда пахнет одинаково: застарелым потом, мочой и дешевым вином.
Накануне я помогал Джан перевозить ее вещи на Кингсли-драйв, где жил ее новый любовник, жирный агент по торговле недвижимостью. Я стоял в коридоре, так чтобы меня не было видно, и наблюдал. Я видел, как он ее поцеловал. Потом они вместе вошли в квартиру, и дверь за ними закрылась. На обратном пути я впервые заметил, как противно и грязно на улицах: кучи мусора, обрывки газет. Мне было муторно и одиноко. Из старой квартиры нас выселили. Денег осталось два доллара восемь центов. Джан обещала вернуться ко мне, как только мне вновь улыбнется удача, но я уже и не верил в такое чудо. Агента по торговле недвижимостью звали Джим Бемис. У него была своя фирма на Альварадо-стрит. И у него были деньги.

Офис Агентства по трудоустройству на промышленные предприятия располагался в непосредственной близости от самых злачных кварталов города. Народ здесь был поприличнее, уже не такой бомжеватый, но все равно — безучастный и апатичный. Люди сидели на подоконниках и грелись на солнышке, попивая халявный кофе. Без сливок и сахара, понятное дело. Но зато бесплатный. Никакой разделительной сетки там не было. Телефоны на столах клерков звонили чаще, а сами клерки были уже не такими нервными и напряженными, как на Бирже фермерского труда.