Счастливые молодожены не занимаются сексом — и не собираются заниматься. Он любит другого. Она любит алкоголь. Они — вдвоем против целого света и готовы отстаивать свое право жить как хотят. Они — сумасшедшие? Можно думать и так. Но в унылом мире всеобщей нормальности ненормальность — их сознательный выбор...

Автор: Экуни Каори

Скачать книгу Ты сияй, звезда ночная: doc | fb2 | txt

Каждую ночь, перед тем как лечь спать, Муцуки выходит посмотреть на звезды. Он уверен — именно этой привычке он и обязан своим идеальным зрением, ни в одном глазу — ни близорукости, ни дальнозоркости. Я тоже выхожу на веранду — только смотрю не на звезды, а на Муцуки. Люблю наблюдать, какое у него, глядящего на залитое звездным светом небо, лицо. А лицо у него красивое, ресницы — прямые и короткие.

Секо все еще говорила по телефону — как необычно для нее! Точнее, говорила как раз не она, — она, если бы могла, должно быть, уже давно повесила бы трубку. Секо ненавидит телефоны.
— Тебе бы надо ей позвонить, — повторял Кон, так что поначалу я звонил Секо довольно часто. Когда я говорю «поначалу», то имею в виду то время, когда мы с Секо только-только познакомились и начали встречаться. Естественно, все это было до нашей свадьбы! Кон утверждает, что женщины, все до единой, — тайные агенты на службе у телефонных компаний, однако всякий раз, как я пытался поговорить с Секо по телефону, голос ее звучал раздраженно.

Снился мне парень, с которым я когда-то встречалась. Выглядел он как обычно: брови нахмурены, лицо серьезное, грустное. Одет был в огромный серый свитер, он тогда, в институте, часто его носил. А в руке — букет белых фрезий.
— Секо-чан! — говорит, а имя мое произносит, как и тогда, совершенно механически. — Я больше не могу без тебя!

— Вы дыру у себя в желудке прожжете этим бесконечным кофе, — сказала медсестра.

С того дня друзья Муцуки зачастили к нам в гости. (Доктор Какие с доктором Кашибе — те приходили только по вечерам, чтоб наверняка застать дома Муцуки, а Кон — тот обычно заскакивал днем, когда Муцуки не было.) Муцуки говорил — я им всем очень нравлюсь. Мне они тоже нравились, так что приятно было это слышать. Муцуки относился ко мне все с той же добротой, и за четыре месяца нашего брака — даже за восемь, если считать с самого знакомства, — мы еще ни разу всерьез не поругались. Как там говорится — «тишь да гладь да Божья благодать»? Вот. Именно так. Но так-то оно так, а я почему-то все это время пребывала в отвратительном настроении. Почему — я и сама не понимала.

В последнее время Секо пребывала в серьезной депрессии. Практически постоянно размышляла о чем-то, мрачно молчала, глядя в пустоту. Когда я меньше всего ожидал — срывалась на агрессивные или отчаянные выходки. И тут же — в мгновение ока — глаза ее наполнялись беспричинными, мучительными слезами, а обращенный ко мне взгляд становился душераздирающе беспомощным. Вообще-то свои светлые и черные полосы бывают у всех нас, но Секо слегка впадает в крайность. Я уже понял: нельзя реагировать слишком остро, не стоит выказывать тревоги или волнения... и вообще, Секо мне нравится такая, какая есть! Однако я поневоле все чаще принимаюсь гадать: уж так ли это было правильно — столько времени пускать все на самотек? Ее попытка исправить ситуацию с помощью своего старого врача, ее появление у Кашибе — нож мне в сердце! Почему она всегда выходит на бой в одиночку?!

Я уже сто лет не бывала в парках развлечений. И вот — стою возле кассы у входа, наблюдаю за проходящими мимо семействами, парочками и стайками хихикающих школьниц. По идее Муцуки со мной пойти собирался, но рано утром ему кто-то прислал сообщение на пейджер, пришлось бросать все и сломя голову нестись на работу.

Я вернулся из больницы. Секо смотрела телевизор в гостиной — и, судя по всему, смотрела очень увлеченно.
— Привет, я дома, — сказал я, но глаза ее были по-прежнему прикованы к двадцатипятидюймовому экрану.
— Добро пожаловать домой*, — пробормотала она.

Просыпаюсь, когда свет уже струится сквозь опущенные шторы, разрисовывает полосами простыни. Поворачиваюсь. Отбрасываю одеяло, обнимаю подушку. Муцуки уже уехал на работу, кровать его, стоящая рядом с моей, тщательно застелена. Окидываю комнату взглядом. Замечаю пылинки, настолько крошечные, что и не увидишь, пока солнце не поймает лучами. Ничто не сравнится с негой и ленью летнего утра.

Машину свою я припарковал рядом с седаном тестя. Я всегда понимал — однажды до этого дойдет, так что при виде его белого автомобиля испытал из всех мыслимых чувств скорее всего облегчение. Я прождал две недели. Мидзухо пребывала в растерянности. Ее совершенно потряс оборот, который приняли недавние события. Снова и снова она пыталась звонить, но Секо категорически отказывалась подходить к телефону.

Теперь мне стало окончательно ясно: для Муцуки честность — понятие колоссальной важности. Я так понимаю — муж мой на что угодно пойти готов, лишь бы честным быть, даже на такую пытку, как эта наша «семейная конференция». А вот мне — надо же кому-нибудь за него отдуваться! — пришлось в последнее время все больше и больше врать. Я всех подряд предала — и своих родителей, и родителей Муцуки, и Мидзухо... да, наверное, и чувство порядочности Муцуки тоже. Что же это случилось? Когда все так запуталось? Я просто хотела защитить нашу с Муцуки жизнь! Господи, да если вдуматься, когда мы познакомились, нам же обоим терять было нечего! Пока я не встретилась с Муцуки, мне и в голову-то не приходило за что-нибудь бороться...

С тех пор как уехал Кон, прошло три месяца — три полных раздражения и неловкости месяца.